О содержании рукописи можно было догадаться уже при чтении первых строк: «Я буду говорить о Городе, о том Каменно-Железном Чудище, которое само по себе страшно не менее, чем его растленный хозяин и опекун - Капитализм, о блевотине, изрыгаемой этим чудищем в Райский Сад Искусства. Я хочу доказать, что Русское искусство начинает издавать мертвый дух оттого, что оно зарождается в каменно-железном чреве Города, оттого что навсегда отвернулось от чудотворных ключей родной матери-Земли. Перед нами встанет с искаженным от боли и бешеной злости лицом Горожанин, но встанет также исполикий сын Земли, встанут и не изменившие Земле. Нам будет видно, как губителен, как страшен и неумолим железно-каменный зверь. Начинаю…» (56).
В рукописи А. Ширяевца представлены стихотворения В. Брюсова, С. Городецкого, В. Горянского, А. Блока, А. Рославлева, И. Северянина, С. Черного, З. Гиппиус, В. Инбер, М. Моравской. Он специально подбирал тексты, по которым можно судить о пагубном влиянии промышленного города и городской культуры на нравственность, веру и другие благородные чувства людей. С явным негодованием А. Ширяевец отзывается о поэзии, по его мнению, «ошалелых людей», к которым он отнес В. Хлебникова, В. Маяковского, В. Шершеневича, А. Мариенгофа, Н. Соколова, О. Розанову. Их творческие пророчества А. Ширяевец сравнивает со строительством домика из опилок, вряд ли предполагающего долгое существование. «Ладья нового искусства, - читал С. Есенин мнение друга, - руководимая столь опытными кормчими как Маяковский, Хлебников и Шершеневич и К, ткнулась в берег, и вот, на навозной благоухающей куче, по указаниям итальянского архитектора Маринетти поставлен домик из опилок, под вывеской «футуризм» и «имажинизм». Для того, чтобы убедиться, что домок вышел действительно славненький, перейдем от узывчиво вопящих девок к обитателям этого дома, сделаем последнее обозрение, прислушаемся к пророческим голосам, вопящим не менее узывчиво. Должен добавить, что на славненьком домишке золотыми буквами искрится огненный завет великого архитектора Маринетти: «БУДЕМ ДЕРЗКО ТВОРИТЬ БЕЗОБРАЗИЕ В ЛИТЕРАТУРЕ И УБЬЕМ ВСЯКУЮ ТОРЖЕСТВЕННОСТЬ… НУЖНО ПЛЕВАТЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ НА АЛТАРЬ ИСКУССТВА…» (56, с. 240).
Проповедникам новых течений в литературе в рукописи А. Ширяевца противопоставлены крестьянские поэты С. Клычков, Н. Клюев, П. Карпов, П. Орешин, М. Артамонов, С. Фомин, которые в своем творчестве сохраняют связь с богатым народным поэтическим наследием. В своей любви к русским традициям А. Ширяевец не чурается и некоторой идеализации реальной жизни русского народа. Отказаться от признания истинных корней своего поэтического творчества он не мог. В свое время он ответил В. Ходасевичу на подобные упреки: «Отлично знаю, что такого народа, о котором поют Клюев, Клычков, Есенин и я, скоро не будет, но не потому ли он и так дорог нам, что его скоро не будет? И что прекрасней: прежний Чурила в шелковых лапотках, с припевками да присказками или нынешнего дня Чурило в американских штиблетах, с Карлом Марксом или «Летописью» в руках, захлебывающийся от откровенных там истин? Ей-богу, прежний мне милее! Пусть уж о прелести современности пишет Брюсов, а я поищу Жар-птицу, поеду к тургеневским усадьбам несмотря на то, что в этих самых усадьбах предков моих били смертным боем» (57).
В рукописи есть специальный раздел, посвященный Сергею Есенину, который был многозначительно озаглавлен «Блудный сын». С. Есенин прочитал внимательно: «Блудным сыном или падшим ангелом можно назвать Сергея Есенина, «Рязанского Леля», златокудрого полевого юношу, загубленного Городом. Шел Сергей Есенин по Рязанским полям со свирелью нежной, и таковы были полевые, весенние песни его:
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется – на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет.
Не отнимут знахари, не возьмет ведун –
Над твоими грезами я и сам колдун.
Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
Унесу я пьяную до утра в кусты…
Много хороших песен спел Есенин, пока припадал на родную траву, заливалась свирель – не наслушаешься. Радовал всех! Но дошел златокудрый юноша до «гулких улиц столиц», натолкнулся на хороших людей – много их в Городе. Увидел Мариенгофа – цилиндр тот примеряет – в «Анатолеград» хочет отплывать; Шершеневича многодумного - к Соломону приглядывался зорко Вадим Габриэлович, и, готов быть апостолом имажинизма, галстук на двенадцать номеров завязывает, - и еще много кое-кого и кое-чего увидел Есенин и… и началось «преображение» Сергея Есенина…
Вот «обновленная» граница его души:
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, -
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
Время мое приспело,
Не страшен мне лязг кнута.
Тело, Христово тело
Выплевываю изо рта…
