То был пароход, по имени Бухара, шедший прямым рейсом из Бомбея в Соутгамптон, (останавливается он за углем только в Адене, Суэце и Мальте). Много пассажиров высыпало на палубу и смотрят на нас. Догадываются ли они, кто этот седой всадник на вороной лошади, посылающий рукою привет капитану? Навряд! да и какое им дело. Следуют они по своим надобностям, утомлены долгим путем; дорожная скука тускло отражается в их стальных взорах; с Лессепсом они незнакомы и — all right! многие быть-может забыли, как его зовут, другие, если и помнят, то пожалуй еще недовольны им: ведь за билет и багаж с них потребовали лишние деньги для покрытия 10-франкового сбора, взимаемого на канале с пассажира и тонны. Я сам слышал такие жалобы, и не от одних Англичан… А Суэцкий канал конечно обогатил мир более, чем калифорнские золотые прииски, давшие нажиться отдельным людям на счет общего понижения ценности золота. Вследствие нового пути, сократившего наполовину морской переход между Европой и Индией, {36} по всесветном торговом хозяйстве образуется громадная экономия каменного угля и времени, — экономия, отзывающаяся в известной степени на благосостоянии всех и каждого. Но современники мало ценят заслуги человечеству, и только вечно запаздывающая история подносит великим теням ненужную свою признательность.
Мы несколько раз отпускали от себя Бухару. Большая скорость дозволенная в канале—10 километров в час, так что лошади всегда могли без особых усилий нагнать пароход. Когда корпус скрывался за песчаные горбы, и одни мачты крестами высились над степью, мы снова неслись во весь опор, и чрез три минуты огромное судно опять находилось в нашей непосредственной близости. Медленно совершая обороты, винт слегка пенил ровную, прямую как стрела ленту голубой воды, упорно и равнодушно смотрели на нас стальные глаза, и капитан улыбался и кланялся Лессепсу.
— J’aime a voir passer les navires, повторял восхищенный, как дитя, старик.
— Однако мы сами доедем так до Порт-Саида, сказал он спохватись.
Кавалькада повернула назад. Тут только лошади вздохнули, а я немного огляделся.
Вырытый из канала песок образует с двух сторон цепи невысоких холмов, скупо поросших травою. В низменных местах она гораздо гуще, и пучки её разрастаются в грациозные шелковистые кусты. По берегам виднеются еще следы рабочих таборов, прошедших здесь несколько лет назад: разбитые бутылки, обрезки железных листов, дребезги посуды, сардиночные и бисквитные ящики, гвозди, банки от различных консервов, заскорузлые дырявые башмаки и тому подобное старье, из которого парижский тряпичник в неделю составил бы себе состояние. И среди всего этого хлама, точно огромные рельсы тянутся водопроводы — две параллельные чугунные трубы до половины погребенные в песок. Первоначально они были совсем зарыты; теперь ветер всюду докопался до них.
Канал, везде одинаковой приблизительно ширины (как сказано выше, около 60 метров), выведен желобом, по выражению Лессепса, «en cuvette» и только средина русла имеет 27-футовую глубину. При таком устройстве два встречные судна не могли бы разминоваться, если б не было станций для скрещения. На станциях русло собственно не шире, но глубина в 27 футов начинается от самых берегов. До сих пор не случилось ни одного столкновения.
Проехав нисколько верст по направлению к Измаилии, мы увидали над каналом городок с беленькими домиками, мечетью, часовней и пирамидальными тополями. Это Эль-Гиср, бывшая стоянка артелей, окрещенная именем возвышенной гряды. В настоящее время купленная у общества хедивом, она никем не обитаема, и песок всецело завладел ею: повалил заборы, устлал садики глубокою пеленой, замел сугробами стены, ворвался в разбитые окна молелен и полновластным хозяином всыпался в непритворенные двери домов. Тихо и мертво в городке, но притом все в нем так современно, так ново и чисто, что чудится, будто он живет самостоятельною жизнью, не слыхать же его потому что домики, тополя, мечеть — все погрузилось в раздумье, отдавшись славным воспоминаниям.
Мы объездили одну за другою безлюдные улицы.
— Здесь был госпиталь для христиан, объяснял Лессепс, — здесь — для мусульман. Сам я жил вон в тех палатах. А это главная улица Rue Richelieu, где…. которая… то-есть… Ah! non! je vous plante la, воскликнул он и, взвивая клубы песку, помчался как полоумный на канал по заносам Ришельевской улицы. М. Victor, R. и я настигла его лишь у берега: проходило другое большое судно.
— Que c'est joli! Ah que c’est joli! шептал он млея от восторга.
В конце улицы над самым каналом стоит курган, с которого далеко видно на юг: верстах в двух начинается бирюзовая Тимса, подернутая во всю ширину мелкою как песок рябью, вдали стелются зеленоватые Горькие Озера с водами другого моря; еще дальше синеют справа Джебель Аттака, слева вершины Синая. На этом кургане, в день открытия канала, императрица Французов, при кликах «vive I’imperatrice», схватила Лессепса за плечи и выдвинула его вперед.
