Все мне знакомо в Каире — не только его площади, дома, вывески, но и человеческие лица: узнаю я ослятников, евнухов, собирательниц навоза, узнаю нарядных дам и клетчатых господ на террасах гостиниц, не говоря уже что на каждом перекрестке сталкиваюсь с нильскими туристами, с которыми, казалось, я расстался на всю жизнь. Все налицо, за исключением семейства Поммероев и Бельгийца: Поммерой отправились в Иерусалим, а Бельгиец вероятно ищет по свету, «где оскорбленному есть чувству уголок». При встречах мы не испытываем никакого сладостного порыва, никакого желания излить друг другу души; напротив, стеснены и смущены, не придумаем, что сказать, и ощущаем большое облегчение, когда наконец расходимся в противоположные стороны. Хуже всего действуют на нервы бесцветные личности; если я не замечал их во время путешествия, то теперь, как бы в наказание, пока они глупо мне улыбаются, признаю их до мельчайших подробностей, до последней бородавки.
Однажды в нумере докладывают мне о приходе посетителя.
— Ездил с вами на Куке, говорить слуга и подает мне русскую визитную карточку…. с моими собственными именем, отчеством и фамилией.
Очевидно двойник!
Делать нечего, приказываю просить.
Входит — Ахмет-Сафи, блестящий, чистый, в белых как снег шароварах, новой с иголочки бедуинке, шелковой чалме, зеркально вычищенных полусапожках и с таким лабиринтом часовых цепочек, какому позавидовал бы сак Анджело. Он тщательно сберег мою карточку, подаренную ему в Филах, и послал ее с человеком при докладе, как делается в высшем обществе. Старый Нубиец держит себя хотя скромно, но с большим достоинством; пожав мою руку, он без стеснительных церемоний садится на предложенный ему стул. если бы не добродушное лицо с крупными губами и прелестным взглядом, кротким как у газели, кто бы мог узнать драгомана Ахмета, перетиравшего тарелки на Саидие и выплескивавшего в Нил помои. пришел он показать свои аттестаты; вынимая их поочередно, каждый из отдельного фуляра, как ассуанский торговец свои серебряные браслеты, он развертывает грязные документы и повергает их на мою оценку. Вообще аттестаты интересуют лишь тех кому выданы, и для постороннего человека не содержать ничего особенно заманчивого. Однако из вежливости я пробегаю их все. Собеседник мой сидит довольный и смущенный, как двенадцатилетний мальчик, в присутствии которого читают первые его стихотворные опыты, и только изредка делает робкие замечания относительно лица, выдавшего то или другое свидетельство.
— Этот живет здесь постоянно, говорить Ахмет-Сафи, — а этот на лето уезжает; мы с ним пространствовали семь месяцев, — и он показываешь ка карте докуда они доходили по Белому и докуда по Голубому Нилу.
Конец путешествию! Каир уже задернулся темною дымкой, пирамиды скрылись в опаловой дали: я мчусь через Дельту обратно в Александрию. Среди зеленых ослепительно ярких нив и в скудной тени пальмовых рощ ходят Феллахи и Феллашки, покрывшись с головой от солнца; буйволы вертят над колодцами колеса; испуганные поездом петухи с квохтанием взлетают на навозные крыши. Деревушки здесь несравненно жальче верхне-египетских — не потому ли, что они под рукой у правительства, и что с них легче собирать «недоимки» за будущее годы. Белых ибисов стало как будто меньше; [157] вместо них, у полотна сидят или вернее стоят на широко расставленных ножках налетевшие в большом количестве крокодиловы птицы: в складе их, в посадке проглядывает что-то совсем египетское, и, неподвижные как изваяния, они так и просятся в иероглифы на стену какого-либо храма…
Да, но только это вовсе не крокодиловы птицы (pluvia-nus aegvptius трохпл Геродота), а так-называемые шпоровые чибеза (hoplopterus spinosus). Ввел меня в заблуждение всеведущий спутник Брэма.
Близ дорожной насыпи, над лужами, куда Арабы закидывают удочки, склонились деревья северных пород; они зеленеют первым пухом или стоят «как молоком облитые»… Весна опять настигла меня, пока я медлил на Суэцком канале и бродил по Каиру.
На, платформах глазеет народ; статные Арабки продают на подносах мандарины; нищие ползут к вагонам; одни высохли как мумии, другие — не то оспенные, не то прокаженные — покрыты язвами, и мухи целым облаком роятся вокруг их лиц, облепляя черными кольцами рот и глаза. На руках у молодой женщины покоится ребенок, исчезающий в куче тряпья; наружу торчат одни крохотные ступни-сморчки, усаженные ранками….
К счастью поезд останавливается не надолго, и снова пыхтит, и снова несется — по полям, через хлопчатобумажные плантации влии над тихими, широкими разливами, которые в наступивших сумерках напоминают мне какое-то давнее весеннее половодье в России.
