На губах моих толстыхбродит отсвет сарказма,колонизующего мой материк материнский,и сердце мое отказывается услышатьс плоскими шутками смешанный наполовинуангло-романский синтаксис новых слов.Они меня любят единственной правдой своей евангельской,мистикой пестрых стеклянных бус и мистикой пороха,своих пулеметов логикой убедительнойи оглушают песнями чужестранными,в равной степени чуждыми мне и странными.Они одаряют меня величьемгероев своих, официально дозволенных,славой своих «роллс-ройсов» и городов своих каменных,публичных домов своих радостью каждодневною.Они меня тянут к их богу гладковолосому,и на губах моих таетпривкус абстрактного хлеба,миллиона абстрактных хлебов.И взамен амулетов старинных, когтей леопардовых,они продают мне благословенье свое и позорнуюметрику сына отца, никому не известного,сеансы стриптиза, бутылку вина кисловатого,специально для черных белыми предназначенного,фильмы, в которых герой карает предателейи разит дикарей со стрелами их и перьями —поцелуями пуль и газа слезоточивогоцивилизуют они бесстыдство мое африканское.Монеты висят у меня на шее, кружки латунныевместо прежних празднеств моих в честь обрядов свадебных,или в честь дождя, или в честь урожая нового.И я понимать начинаю: люди, которые создалиэлектрический стул, Бухенвальд или бомбу атомную,у детей Варшавы отняли детство, придумалиГолливуд, ку-клукс-клан, Аль Капоне, Гарлем и так далее,уничтожили Хиросиму, и прочее, прочее —этим людям понять не дано аллегорий Чаплина,ни Платон им, ни Маркс, ни Эйнштейн и ни Ганди неведомы,и что Лорку убили, об этом они не слышали —сыновья чудовищ,изобретших инквизицию,породивших пламя, Жанну д’Арк поглотившее,они распахивают мои поляплугами с маркою «Made in Germany»,но ушами своими, от джазовых ритмов оглохшими,не услышат уже деревьев голоса тихого,и по книге небес читать уже не научатся,и в глазах их, наполненных блеском металла холодного,умирают лесные цветы, их цветенье щедроеи лирический щебет птиц их уже не трогает,и порывы могучих крыл над полями ранними,и невидимая скорлупа небосвода синего.Нет, не видят они и борозды эти красные,за невольничьим кораблем на воде лежащие,и не чувствуют, как на пути корабля идущегоя при помощи колдовства вызываю яростныйгнев костей этих острых, как сабли, уныло пляшущихокеанский дьявольский танец, батуке моря…Но на сине-зеленых дорогах, путях отчаянья,я прощаю прекрасной кровавой цивилизации,отпускаю ей прегрешенья ее — аминь!Под тамтамы моих племен, под звучанье грозное,мой любовный клич, словно семя, ложится в темнуюблагодатную почву невольничьих кораблей…В дни равноденствия над родимой землей вздымаюсамую лучшую песню народа широнга,и на белой спине наступающего рассветадикие мои пальцы преисполнены ласки —как безмолвная музыка дротиков и кинжаловплемени моего воинственного, прекрасныхи сияющих, словно золото, ввысь воздетыхв беспокойном чреве моей африканской ночи.
