***Не матерью, но тульскою крестьянкойЕленой Кузиной я выкормлен. ОнаСвивальники мне грела над лежанкой,Крестила на ночь от дурного сна.Она не знала сказок и не пела,Зато всегда хранила для меняВ заветном сундуке, обитом жестью белойТо пряник вяземский, то мятного коня.Она меня молитвам не учила,Но отдала мне безраздельно все:И материнство горькое свое,И просто все, что дорого ей было.Лишь раз, когда упал я из окна,Но встал живой (как помню этот день я!),Грошовую свечу за чудное спасеньеУ Иверской поставила она.И вот, Россия, «громкая держава»,Ее сосцы губами теребя,Я высосал мучительное правоТебя любить и проклинать тебя.В том честном подвиге, в том счастье песнопений,Которому служу я в каждый миг,Учитель мой — твой чудотворный гений,И поприще — волшебный твой язык.И пред твоими слабыми сынамиЕще порой гордиться я могу,Что сей язык, завещанный веками,Любовней и ревнивей берегу…Года бегут. Грядущего не надо,Минувшее в душе пережжено,Но тайная жива еще отрада,Что есть и мне прибежище одно:Там, где на сердце, съеденном червями,2 Любовь ко мне нетленно затая,Спит рядом с царскими, ходынскими гостямиЕлена Кузина, кормилица моя. [332]12 февраля 1917, 2 марта 1922Сергей Завьялов, 1958Из цикла«БЕРЕСТЯНЫЕ ГРАМОТЫ МОРДВЫ-ЭРЗИИ МОРДВЫ-МОКШИ»ПАЗМОРО. ЗАКЛИНАНИЕ ПАДАЮЩИХ ХЛОПЬЕВ СНЕГА ***тон марят — ты слышишь как они касаются век твоих ладоней твоих как они падаютна горячие губы наших прошлых любовей под ноги нашим детямна которых глядеть невозможно без слез тон марят — ты слышишь как они остаются на дворах нашего детства на могилах наших родных на умершей травена полынье реки незамерзшей никакие слова не сравнятся с их молчаливым упорством с их убежденным с их неотвратимым паденьем но сквозь эту липкую смертьсквозь чавканье крови в сердечных сосудах за тысячу верст тон марят — ты слышишьА телине телине телесь ульнесь якшанзоА зима зима зима эта была холодная [133]Шамшад Абдуллаев, 1957
