Головоломка не складывается. Ника видела разные временные промежутки. Но самый главный эпизод до сих пор прячется. Раньше она попадала в прошлое не по своей воле, но каждый раз их объединяло одно: фотографии.
Ника подбегает к ровным стопкам напечатанных снимков и лихорадочно их перебирает.
Первый раз она провалилась в 1717 год – Джульетта упала с балкона. На этой фотографии Стефано спал в гостиной. Второй – 1817 год – Росина сломала шею, споткнувшись на лестнице. Ника случайно засняла спускавшегося вниз Стефано. Третий – 1917 – Франческа застрелилась, узнав о том, что ее муж – убийца. Общая фотография Стефано, еще живой Паолы и Джианны. Все три раза специально или ненароком, но Ника фотографировала мужчину в замке. А значит, нужна четвертая фотография, чтобы окунуться в прошлое в последний раз. Туда, где все началось. В 1617 год.
Ника раскидывает снимки в разные стороны, перебирает, будто ненужный хлам, и наконец находит то, что искала. Трепетно держит драгоценную фотографию – на ней Стефано стоит в дверном проеме своей спальни и смотрит на нее туманно‑пугающим взглядом.
Ники нет на снимке, она за кадром, но, как и тогда, ощущает трепет, чувствует, как сердце заходится от безумного биения. Головокружение нарастает снежным комом и давит на зрение. Черные мошки мельтешат перед глазами, и фотография выпадает из ослабевших пальцем. Воздух превращается в тягучее желе, вязкое, приторное на вкус. И Ника повисает в нем, как младенец в утробе матери.
Границы времени стираются, и прошлое превращается в настоящее.
Ника открывает глаза и прижимается к каменной стене. Она забывает дышать, а когда головокружение затихает и обилие красок перестает крутиться перед глазами, в уши врываются звуки скрипки, женские крики и мужской хохот. Воздух полнится запахом жареных каштанов, сухофруктов и пряных сладостей. По узким каналам плывут гондолы, забитые людьми в разноцветных нарядах. Со всех сторон на Нику смотрят неестественные лица – маски. Черные полумаски, страшные чумные маски, лица венецианских дам, белые жуткие маски, в которых щеголял Казанова в фильме.
Они захватывают Нику в бесконечный хоровод, из которого не вырваться, даже если захотеть.
Женщины в пышных кринолинах, в ворохе кружев и рюшей идут по тротуарам, прячась за веерами, и только блеск глаз выдает их азартное настроение. Проходит еще несколько минут, прежде чем Ника осознает, что она не в замке. На этот раз прошлое закинуло ее в Венецию. Ведь она сама хотела оказаться там, где все началось.
Ника – призрак. Ее никто не видит и не слышит, если кто‑то касается ее, то проходит сквозь, но зато она все чувствует. И терпкий аромат духов, и пьянящий запах вина, которое переливается в бокалах венецианцев, и флирт, заставляющий вибрировать воздух. Буйная атмосфера заражает Нику, и она идет среди разодетых мужчин и женщин, жалея, что нельзя сфотографировать прошлое на пленку. Переходит по узким мостам через каналы, плывет среди людского течения, пока ее не выбрасывает на центральную площадь. Ника роется в закоулках памяти и выхватывает знакомое название: Сан‑Марко. На ней возвышается величественный собор Святого Марка.
Карнавал в Венеции в самом разгаре.
Ника застывает посреди гуляющей толпы, где раб стал хозяином, а граф – слугой и сословные различия стерлись, смешав венецианский народ на несколько недель в единую массу.
Но вот мелькает знакомый силуэт, и сердце забывает биться. Ника видит черные густые волосы, высокую фигуру, куртку с широкими рукавами, расшитую золотыми нитями, и, хотя лицо скрывается под черной маской, она угадывает знакомые жесты, движения, изгиб губ. Стефано. А точнее, граф Марко Карлини, который жил в семнадцатом веке и который как две капли воды похож на Стефано. Даже портрет не смог передать истинного сходства графа с потомком.
Ника ускоряет шаг и сворачивает за ним в узкий переулок, где от каналов веет запахом канализации, но, кажется, никого это не смущает. И гондольеры продолжают возить влюбленные парочки по ароматным улицам.
Ника не сразу понимает, что граф гонится за кем‑то. С его губ срываются ругательства вперемежку со смехом, а за очередным углом мелькает подол черно‑белого платья.
Последний рывок, и граф скрывается в узком проходе между высокими домами. Ника осторожно заходит следом, проверяя себя на клаустрофобию, ведь проулок шириной не больше метра, а стены над головой сужаются кверху. Шаг, еще один, и Ника различает в серой темноте густое дыхание графа и женский вздох.
– Ты – моя, моя.
Мужчина прижимает к стене хрупкую венецианку в пышном платье, похожем на купол. Роскошная прическа растрепалась, и черные локоны упали ниже пояса. По сравнению с ее шевелюрой, волосы Паолы кажутся блеклыми нитями. С лица девушки сорвана белая маска и безжалостно брошена на землю, в грязь. А пальцы графа обвивают тонкую шею красавицы.
– Маддалена, – шепчет он, – сколько можно сбегать? У тебя нет защиты, нет семьи. Ты – моя, признай это.
– А твоя жена тоже признает, что я – твоя? – Девушка вскидывает подбородок и смело смотрит в глаза Марко.