— Не мешай людям, — переадресовал Серега Мишане Пашин упрек. Выждав секунду и понизив голос, он продолжил: — А почему ж тогда от нее такие сидора здоровые пропускают? Ни от кого столько хавчика не принимают, всем запрещают, а ей разрешают.
— Всем разрешают! Просто она меня любит!
— А нас, значит, по-твоему, никто не любит?! Вот это залепил! — Серега с напускным возмущением оглядывался на товарищей по камере. — Слышь, как он нас обозвал?! Мне даже повторить неудобняк.
— Никого я не обзывал! — оправдывался Мишаня.
— Как не обзывал?! Ты ж велел нам самим себя любить! Кто сам себя любит — как называется, а? Скажи!
— Я не велел!
— А дачки почему тогда сам жрешь, ни с кем не делишься?
— Я делюсь. Просто мне много надо! Я ж большой.
— Ты большой, а мы, получается, карлики, что ли? Парни, опять на нас поклеп! Ты, Мишаня, следи за базаром! За такие слова отвечать надо!
— Я не говорил про карликов!
— Говорил, говорил, все слышали! Думаешь, если у тебя жена с Обрубком живет, тебе все можно? Вот мы зашлем маляву на зону, как ты на тюрьме беспредельни-чал: и гнобил нас, и опустить норовил, и жрал все подряд втихую, покамест мы голодали. Ох, и устроят тебе за это прописку!
— Я не гнобил! — протестовал Мишаня, чуть не плача.
...Федеральные новости закончились, начался местный блок. На экране появились хорошо знакомые Храповицкому должностные лица: депутаты, чиновники, директора. Еще несколько недель назад они толпились в его приемной, льстили ему и пытались подружиться. Сейчас они давали интервью журналистам, а он торчал в вонючей камере, слушая глупые шутки Сереги.
— Либо в шныри определят, либо чертом сделают, — пророчил Серега Мишане.
— Или вообще опетушат, — прибавил кто-то.
— Черт не лучше петуха! — авторитетно возразил Се-рега.
— На зоне просто так не опускают! — слезно воскликнул Мишаня.
— Других не опускают, а тебя опустят, — пообещал Серега.
— Дайте ж поглядеть! — сердито прикрикнул Паша.
— Молчу, — отозвался Серега и демонстративно зажал себе рот обеими руками.
Мишаня некоторое время мрачно сопел, уставившись в пол и глотая слезы, затем поднялся и протопал за ширму, отгораживающую парашу.
— Ты только там чего лишнего не наделай! — напутствовал его Серега.
«...Банковский мир Уральска ожидают серьезные перемены, — телеведущая сделала многозначительную паузу и интригующе улыбнулась. — Как нам только что стало известно, руководитель "Нефтебанка" Николай Лисецкий готовится покинуть свое нынешнее место работы и возглавить банк "Потенциал". — На экране появился пухлый Николаша, снятый на каком-то торжестве рядом с отцом, затем пару Лисецких сменила бородатая физиономия Гозданкера. — Что касается нынешнего президента "Потенциала" Ефима Гозданкера, то он, вероятно, займет место в совете директоров. Получить комментарии непосредственных участников нам пока не удалось...»
У Храповицкого потемнело в глазах. Новость была как удар ножа. Губернатор забирал Николашу из «Нефтебанка»! Это могло означать только одно: Храповицкого слили. Лисецкий сдал его, разменял в какой-то игре. Шансов выкарабкаться не было. Конец.
— А где Мишаня? — спохватился Серега.
Никто ему не ответил.
— Мишаня! — позвал он. — Ты че застрял? Иди сюда, без тебя скучно.
— Тише ори, — сказал Паша.
— Мишаня, — повторил Серега. — Ты че, обделался?
И тут из-за ширмы появился Мишаня, бледный, как
мел, с расширенными глазами и остановившимся взглядом. Рукава его байковой рубашки были задраны, а толстые белые запястья сплошь исполосованы бритвой. Из распоротых вен хлестала кровь.
Все оторопели. Серега вскочил на ноги.
— Ты че уделал, дурень?! — заорал он.
— Я, кажись, вскрылся! — пробормотал Мишаня. Он сам до конца не верил в то, что натворил.
— Мать честная! — ахнул кто-то. — Надо вохру звать!
Паша оторвался от телевизора и хмуро оглядел полуобморочного Мишаню, который от страха и потери крови пошатывался.
— Обождите маленько, — сказал он. — Щас передача закончится, тогда и зовите...
— Да он же кровью истекет! — воскликнул Серега, сам перепуганный.
— Не истекет, — возразил Паша и опять отвернулся к телевизору. — Вы его покамесь замотайте чем-нибудь.
Это Мишаню доконало. Он шагнул к двери и забарабанил в нее кулаками, оставляя красные следы и разбрызгивая кровь во все стороны.
— Помогите! — кричал он. — На помощь! Человек умирает!
— Блин горелый, — выругался Паша. — Щас начнется!
В камеру ворвалась охрана. Окровавленного Мишаню, подхватив, потащили в лазарет, а остальным устроили жестокий шмон. Шарили допоздна, перевернули вверх дном всю камеру. Искали бритву, которой резался Мишаня, и, как водится, нашли массу недозволенных предметов, от самодельных игральных карт до пакетика с марихуаной, который кто-то хлебным мякишем приклеил под шконку. В суматохе конфисковали и вещи, совершенно безобидные: у Храповицкого зачем-то отняли записную книжку в кожаном переплете.
После отбоя в камере царило подавленное молчание.
— Еще и прогулки завтра лишат, — мрачно предрек кто-то.
— У одного дурака мозгов нет, а загрузили всех!
— Слышь, а давай в отместку сожрем, че там у него осталось, — вдруг предложил Серега.
