Ночью мне приснилось, как жена уходит от меня к своему майору, забрав сына, которому тогда не было и пяти лет. Перед нашим домом стоит старая «шестерка», в которую моя охрана грузит чемоданы, нахохленный майор сидит за рулем, боясь оглянуться в мою сторону. Потом жена с моим мальчишкой садятся сзади, мальчуган непоседливо крутится на сиденье и весело машет мне рукой. Он не понимает, что это навсегда. От пронизывающего чувства утраты я плакал во сне так, как не плакал с детства.
На следующий день, в субботу, отец Климент вновь спозаранку ушел в деревню, прихватив с собой Артемку, но на сей раз скоро вернулся.
— Вставай, — скомандовал он мне. — Ехать надо.
— Куда?
— В Москву.
— Зачем?
— После объясню, собирайся.
Я послушно вылез из вороха тряпья и пошел за пиджаком, висевшим на гвозде у входа.
— Погоди, — вдруг остановил он меня. — Так не годится. С такой рожей, как у тебя, далеко не уедешь. Подбитый, опухший, небритый, весь в бинтах. Первый же мент у тебя документы потребует, а их нет! Ну-ка, примерь мою рясу!
— Твою рясу? Зачем?
— Про монаха плохо не подумают!
— Да я в ней утону!
— Мы ее подвяжем. Да быстрей же, нам еще час целый до электрички плюхать!
— А ты?
— Мне и подрясника хватит. Вон веревкой подпояшусь, какая разница!
Ряса была необъятной. Отец Климент закатал мне рукава, подтянул подол и завязал пояс. Оглядев меня, он кивком выразил свое удовлетворение.
— Сойдет. Голову скуфьей прикрой, — он протянул мне мягкую черную шапку. — На брови надвинь. Настена, ты готова? Скорей, а то дед Павел уже ждет!
Дед Павел, любопытный, словоохотливый старик в продранном ватнике, уже запряг в телегу старую белую кобылу в пергаментных пятнах. Видимо, ему до смерти хотелось знать, каким ветром занесло нас с Настей в их деревню, из какого я монастыря, почему путешествую с молодой девушкой и за что меня столь жестоко били: за грехи или просто так? По дороге на станцию он пытался задавать хитрые вопросы, но отец Климент отвечал сурово и односложно, пресекая на корню праздное любопытство.
Кстати, в выборе маскировки отец Климент оказался прав: в этом отношении монашеская ряса лучше даже милицейского мундира. Русскому народу она внушает почтение, тогда как милицейский мундир — неприязнь и страх. Нашу живописную группу из двух монахов, девушки и больного мальчика неизменно пропускали вперед, в электричке уступили места, а какая-то сердобольная старушка даже пожертвовала несколько медяков. Если бы я ей сказал, что в моей сумке находится около двух миллионов долларов, она бы, наверное, не поверила.
Перед Москвой отец Климент зашептал мне на ухо.
— Я с одним парнем в десантуре служил, — его слова тонули в стуке колес, так что мне приходилось напрягаться, чтобы их разобрать. — Хороший парень, порядочный, сейчас у Коржакова в охране работает. Приезжал ко мне в монастырь в прошлом году вместе с сынишкой. Я вчера ему позвонил, спросил напрямую: можешь помочь? Он сутки взял на разведку, а сегодня говорит — привози пациента, попробуем.
Я был тронут до глубины души.
— Но ведь ты даже не знаешь, кто я!
— И знать не хочу, — возразил отец Климент. — Не монашеское дело разбирать, кто прав, кто виноват. Мы за всех молимся: и за праведных, и за грешных. Но вопрос у тебя серьезный, без поддержки не распутаешь, — это я усек.
На перроне нас встречал рослый, крупный парень в черном костюме, лопавшемся на широкой спине, и в галстуке. Из уха у него торчал наушник с вьющимся проводом. Он обнялся с отцом Климентом и пожал мне руку, игнорируя существование Насти и Артемки.
— Виталий, — представил его отец Климент. — А это Андрей.
— Я вчера доложил первому по этому вопросу, — без предисловий заговорил Виталий военным, отрывистым тоном. — Мол, есть человек из Суздаля, из монастыря, владеет секретными сведениями государственной важности. Подробности при личной встрече. Короче, как ты мне объяснил, верно?
— Все точно, — кивнул отец Климент.
Я бросил на него быстрый взгляд. В отличие от него, я не был убежден, что мои сведения представляют государственную важность.
— Имей в виду, — понизил голос Виталий, — если что не так, я с работы вылечу!
— Не вылетишь, — пообещал отец Климент. — Отвечаю.
Виталий поправил галстук и посмотрел на меня.
— Тогда поехали.
Настало время прощаться. Я крепко обнял отца Климента.
— Как мне тебя благодарить? — спросил я.
— Рано еще благодарить, — он хлопнул меня по спине так, что я пригнулся. — Как всю эту суету закончишь — приезжай. Перчатки только захвати, потаскаю тебя, хулигана, на лапах, так и быть, может, чему-то и научишься. Давай, мухач, с Богом! С Богом! А девчонку не обижай! Хорошая девчонка, редкая.
Последнего он мог и не прибавлять. Я подошел к Насте. Она взглянула мне в глаза и почему-то сразу потупилась.
Я тоже чувствовал себя неловко. Присутствие посторонних мне мешало.
— У меня к вам просьба, вернее две, — начал я довольно неуклюже. — Вот сумка, оставьте ее у себя. Если я задержусь... я имею в виду, если меня не будет долго, несколько месяцев... или больше... то вы ее откройте и возьмите себе, что найдете, ладно?
