У Шуманского тогда после длительного и мучительного развода осталось стойкое предубеждение против всех женщин вместе взятых, как рода в целом. Все врут. Все лживые, похотливые и жадные. И любовь – это пшик.
После развода вся его жизнь сильно переменилась. Элеонора съехала, забрав с собой большую часть вещей, и квартира стала казаться Владиславу пустой, не жилой и какой-то ущербной. Как инвалид, которого лишили ноги или руки или сразу обеих конечностей. Человек ещё есть, но вся его жизнь теперь превратилась в сплошное выживание и заискивание перед здоровыми, продолжающими нестись вперёд людьми, не замечающими отставшего калеку. Так и Шуманский – слонялся по опустевшей и чужой теперь квартире и ощущал себя отставшим от бегущей вперёд жизни.
Он залип в мутном омуте самокопаний и обвинял себя в недостатке внимания к жене и вечной занятости. То вдруг его одолевали обличительные внутренние монологи, обращённые к изменщице и врушке. И всё пытался понять и самому себе объяснить, как же это так получилось, что у его жены развивался роман больше двух лет, а он ничего не почувствовал? У него даже не возникло ни единой тени сомнения или подозрения. И так бы дальше и жил и прожил бы с ней ещё лет десять. А она бы на его деньги содержала молодых любовников, а потом лживо заглядывала бы в глаза Шуманскому, шептала ему ласковые слова. А он бы верил ей и таял, думая, что они всё так же любят друг друга, как и раньше.
Через пару месяцев он избавился от той квартиры. Вот только от тяжёлых мыслей, затопивших его мозг, так легко избавиться не получилось. Он переехал на новое место жительства, пообещав себе начать всю жизнь заново. Но вязким тёмным шлейфом за ним переползла его депрессия и разочарование, ощущение, что его предали, растоптали и убили всё самое светлое, чем была для него эта любовь к Эле. Как в старой французской песне, которую пел когда-то Жак Брель: «Если ты уйдёшь, мне больше не во что будет верить…» Оказалось, что Владиславу тоже теперь больше не во что верить.
Он и санаторий этот выкупил отчасти для того, чтобы сменить обстановку и уехать ненадолго из Москвы. Может быть, на юге душа его хоть немного отогреется, остынет и уляжется та боль, которая за три года так и не прошла.
11.
Дарья Королёва переживала очередной виток романтических отношений.
До этого она очень долго боролась за внимание одного состоятельного поклонника, пытаясь перевести его на другой уровень близости и добиться предложения руки и сердца.
Даша звала его просто Пусик: от имени Павел – Павлусик – Пусик.
Он очень дорожил свободой и не желал обременять себя ни брачными узами, ни тем более, постоянной заботой о Даше и её ребёнке. И Дарья, устав однажды от долгого унизительного ожидания от него чего-то более серьёзного, чем просто секс, решила всё-таки поставить точку. Надежда на воплощение мечты стать женой Пусика и благодаря этому статусу – превратиться в богатую женщину, растаяла. Как сладкий сон, безжалостно засвеченный и обесцененный наступившим хмурым пробуждением.
Она разорвала отношения с Павлом. Чем очень удивила его, и он по началу даже требовал от неё объяснений. Правда, он всё время передёргивал ситуацию, пытаясь доказать ей, что это она не создана для семьи и быта. Слишком независимая, чтобы опускаться до постоянной рутины и мещанских глупых радостей.
Дарья обиделась на его выпады и окончательно с ним разругалась. Правда, сама очень долго переживала из-за этой ссоры и разрыва. И из-за того, что Пусик её так спокойно и легко отпустил.
Ещё с середины лета она разрабатывала проект усиления конструктива строящегося комплекса оздоровления. На очередной планёрке в начале августа, демонстрируя директору комплекса свои предложения, Дарья терпеливо объясняла преимущества и недостатки каждого, предоставляя заказчику самому определиться с выбором. А начальник решил устроить консилиум и созвал своих заместителей.
Красивая рельефная мускулатура торса, высокий рост и оттененная светлой одеждой загорелая охристо-терракотовая кожа. И только скулы – предательски алые.
На безымянном пальце правой руки у него блеснуло широкое обручальное кольцо. Даша ещё тогда почему-то подумала, что Он – примерный семьянин. А покраснел, едва взглянул на неё – просто она кого-то напомнила и этим смутила, воскресив из памяти особые воспоминания…
Он всё время украдкой разглядывал её в тот день. При этом краска с его лица так и не сходила.
Позже, работая на этом объекте, она часто сталкивалась с ним. И он всегда обращал на Дашу внимание – пристально разглядывал, но при этом неизменно заливался румянцем. Она так и прозвала его мысленно из-за этой привычки легко менять цвет – Розой. Как роскошная калиброванная роза на фиолетовом мощном стебле с ярко бордовой головкой…
