— Он спрашивает, какие у него гарантии, — перевёл Муха. — Спрашивает, не обманем ли мы его.
— Спросите у него, а какие у нас гарантии, что он не солжёт и не дезинформирует нас.
Муха спросил. Душман ехидно хмыкнул. Кратко ответил.
— Никаких, — констатировал Муха.
— Вот и у него никаких, — кивнул я. — У него есть лишь одно — шанс остаться на свободе. И не погибнуть. Ведь Кандагари непременно будет искать его. И если найдёт — убьёт. Но если он согласится на наш договор, то у него будет возможность спастись и от него, и от суда. Ну или…
Я, проговаривавший всё это, глядя на Муху, теперь посмотрел на душмана. На его лице всё ещё угадывалась едва заметная ехидная улыбочка.
— … Ну или убить Кандагари первым. Переводите, товарищ старший лейтенант.
Когда Муха перевёл, улыбку как ветром сдуло с лица душмана. Он выдохнул и облизал обветренные губы. Потом наконец ответил.
— Он просит время подумать, — сказал Муха.
— Скажите, у него есть пять минут. После — мы уходим из кишлака и забираем его с собой.
Пока дух думал, минуты тянулись как часы.
Волков, осведомившись у Бледнова, всё ли у них хорошо, вышел на улицу, чтобы осмотреться по приказу Мухи. Затаился где-то во дворе, наблюдая за подступами.
Всё же нельзя было надеяться на авось. Душманы, которые уже наверняка обеспокоились тем, что их человек так долго не возвращается, стали его искать. И не исключено, что они могли найти своего поедльника раньше, чем мы на то надеялись.
Пусть мельница с самого начала казалась мне ненадежным укрытием, другого у нас всё равно не было. Пришлось рисковать. А риску быть найденными добавляло и то, что Анахита призналась нам — один или два раза она встречалась здесь с душманами, чтобы передать им информацию.
— Если бы мне не пришлось с ними видеться, — сказала она в тот раз, — мы бы с дедушкой никогда в жизни не пошли бы в такое гиблое и страшное место.
Уже тогда для меня всё стало очевидно — если в дом к Анахите они пойдут в первую очередь, то сюда, на мельницу, повезёт если в третью. А может и раньше.
— Селихов, — из раздумий меня вырвал Муха.
Я отвернулся от маленького окошка, из которого можно было рассмотреть обратную сторону холма, и степь, что растянулась за ним.
Сейчас, во всё усиливавшихся сумерках, эта степь казалась враждебной и безжизненной. Казалась местом, где под каждым камнем, за каждой сопкой может подстерегать опасность.
— Слушаю, командир, что такое?
Муха, постоянно посматривая на душмана, что сидел всё на том же месте, выглядел обеспокоенным. А ещё сердитым.
— Ты что, правда хочешь отпустить его, если он расколется?
Я вздохнул.
— Стану ли я заключать договор с человеком, собиравшимся взорвать собственных же соседей, а вместе с ними и наших бойцов? Вопрос, думаю, риторический.
— Так значит, нет?
— Нет.
Муха, кажется, немного успокоился. Мне даже показалось, что он украдкой облегчённо выдохнул.
— Тогда зачем весь этот маскарад? — спросил он.
— Чем раньше получим информацию, — сказал я, — тем быстрее сможем её проверить. И тем скорее начнём действовать. Хотя бы через наших информаторов в других поселениях.
Муха задумался.
— Здраво… — покивал Муха. — Да и… Дорога домой долгая. И возможно, будет опасной. Чёрт его знает… Вдруг не донесём языка?
— Нас уже ищут, — согласился я. — Можем и не донести. Но какие-то ниточки он нам даст.
Муха вздохнул. Посмотрел на часы.
— Время вышло. Пойдём, пнём нашего «интернационального друга», чтоб скорее думал.
— Пойдём, командир, — ответил Мухе я.
Они сидели в тесноте подвала одного из заброшенных домов близ базара. В густой темноте, пахнущей влажной землёй и остывшим потом, было темно. Свет от единственной чадившей коптилки отбрасывал на стены прыгающие, неспокойные тени.
Когда Кандагари пришёл сюда и рассказал о своих подозрениях Хариму, тот ответил не сразу. Только и сделал что буркнул «Ясно».
Пару минут они молчали. Харим думал. Одноглазый Кандагари — ждал.
Кандагари не выдержал первым. Резко, почти срываясь, он швырнул на землю смятую пачку сигарет.
— Псалай пропал! Из-за этой твоей игры с мальчишкой! Пока мы пялились на ту квартиру, как ослы на виноградник, они схватили нашего человека!
Харим не шевельнулся. Он так и сидел, прислонившись спиной к прохладной глиняной стене. Смотрел на Кандагари поверх притушенного окурка. Молчал. Его спокойствие обжигало Кандагари сильнее любого строгого приказа. Сильнее смертного приговора.
— У меня почти не осталось людей! — голос Кандагари сорвался на хриплый шепот, полный ядовитой ненависти. — Мы больше не можем действовать как раньше! Нам пришлось затаиться! А ты? Тратишь время на слежку, которая не дала никаких результатов! Выступаешь против того, чтобы Псалай пошёл к Анахите не один! И к чему это привело?
— Если ты пришёл поспорить со мной, Кандагари, — сказал Харим, — то я не буду удовлетворять этой твоей глупой потребности.
Кандагари зло засопел. Скрестил руки на груди и тоже откинулся на прохладную стену спиной. А ещё — ничего не сказал.
Харим медленно выдохнул струйку дыма. Поглядел прямо на него. Словно взвешивал.
