Ломоносый по фамилии Бычка был ефрейтором, и звали его тоже Сашей.
Рядового Звягинцева, того самого небритого паренька, звали Николаем. Невысокий, но крепкий для своих лет, он носил черные, стриженные коротким ежиком волосы, такие же черные брови и короткую же щетину. Вообще, Звягинцев не слишком походил на русского. Скорее, на кавказца. Возможно, метис. А может быть, предки просто чудили.
С Сережей Матовым я уже познакомился, поэтому на нем особого внимания заострять не стал.
Последним из моего отделения был ефрейтор Антон Пчеловеев. Крепкий, жилистый парень имел несколько ковбойский вид. Он носил расстегнутый на груди китель и панаму с собранными по бокам полями. Да только этот самый ковбойский вид ему придавала совсем не панама. Вернее, не только она. У Пчеловеева были слегка искривленные колесом ноги. Это было почти не заметно, когда он стоял ровно, но шагал солдат немножко вразвалочку. Вкупе с панамой это и делало его похожим на выходца из кинофильма про Дикий Запад.
— Так, парни, — продолжил я после краткого и суховатого знакомства со всеми окружающими. — Теперь расскажите, по какой причине был сыр-бор? Что случилось-то?
Парни все как один переглянулись. Но никто не спешил первым открыть рот.
— Стучать не хотите? Похвально. Я и сам стукачей не люблю и не уважаю. Потому сообщаю — мой вопрос к стукачеству не имеет никакого отношения. Кроме меня и вас эту потасовку никто не видел. И о ней никто и не узнает. Решим все тут, на месте. Раз и навсегда.
Парни снова переглянулись.
— Ладно, — я выдохнул. — Не хотите так, будем по-другому. Рядовой Махоркин.
— Я, — мрачно сказал Махоркин.
— Кто такой Каймет Ураков?
Махоркин помрачнел.
— Служил с нами. Хорошо дружили. Погиб.
Тогда я стал догадываться, что к чему.
— И какая тумбочка была его? Вон та?
Я указал на тумбу, занавеска которой была одернута в сторону. Все пространство внутри занимала одна единственная вещь — простреленная каска, лежавшая там.
Эта каска была не чем иным как памятником. Памятником погибшему солдату. А вместе с ней и «тумба». Так уж повелось на пограничных заставах, что иной раз, когда пограничник погибал на службе, за ним навсегда оставляли спальное место. Это значило, что солдат навсегда остался в рядах личного состава. Что его помнят, а жертву — уважают.
Так было и в этом случае. Только масштабы поскромнее.
— И куда ж мне девать мои вещи? — возмутился вдруг Пчеловеев, — чего ж мне, под шконку их засунуть или как?
— Каймета я хорошо знал, — возмутился ему Махоркин, — он мне жизнь спас! А тебя я че-то не знаю!
Глебов ничего не сказал. Только посмотрел на Пчеловеева взглядом, полным мрачной силы. А он мог себе позволить такой взгляд. Все же книгочей был под два метра ростом и едва не задевал макушкой потолок.
— Отставить, — сказал я тихо. Потом посмотрел на «старожилов». — Каска бойца — не хлам. Я уверен — Каймет был вам хорошим товарищем. И хорошим бойцом. Потому я прекрасно вас понимаю. Самому приходилось терять хороших ребят, друзей, раненными…
Я не опустил взгляда, только перевел его на стариков.
— И погибшими. Забывать наших парней, кто навсегда на службе остался — себя не уважать.
Я медленно приблизился к спальному месту погибшего солдата. Старики даже расступились, давая мне проход. Я аккуратно и бережно взял каску в руки. Вернулся на место.
— Но спальное место нужно живому солдату. И тумбочка ему нужна для личных вещей, — я протянул каску Махоркину. Потом глянул на Пчеловеева, обозначая место на нарах за ним.
Ефрейтор сглотнул. На миг поджал губы, а потом аккуратно, словно бы стараясь не оскорбить память погибшего солдата, положил вещмешок на примерно заправленные нары.
— Ураков был тебе другом? — спросил я у Махоркина. — Ведь так?
— Так точно, товарищ старший сержант, — кивнул тот.
— Подозреваю, не тебе одному. Память о погибших в первую очередь хранят его товарищи.
Я пошарил взглядом вокруг. Приметив удобное место рядом с пирамидой для автоматов, что стояла у стены, сказал:
— Организуем уголок памяти. Я раздобуду доску для полки. Приколотим тут, на самом видном месте. Там и станет храниться каска. А до тех пор объявляю тебе, Махоркин, задачу — оберегать эту каску. Потеряешь — будешь отвечать передо мной. Вопросы?
Я проговорил эти слова беззлобно, но с офицерской твердостью в голосе.
— Нет вопросов, товарищ старший сержант.
— Старший сержант я в бою, во время боевой задачи, на плацу. Тут, в землянке, в курилке, во время отдыха, можно просто Саша.
— Понял, — улыбнулся Махоркин, принимая каску и тут же заворачивая ее в какую-то тряпицу.
— Ну служба у нас еще не кончилась. Есть еще пару дел. Новый командир, новый порядок. Так? — сказал я. — Так что вольно.
Я осмотрел заваленный мусором стол. Скользнул взглядом по картам с изображением особо одаренных природой девиц.
— Будем укреплять дисциплину и боевую подготовку, — сказал я. — И начнем с дисциплины. А дисциплина у нас что?
Я хитровато ухмыльнулся. Окинул бойцов взглядом.
Все как один уставились на меня как бараны на новые ворота.
