— У тебя не было опыта разведывательных операций, Селихов, — сказал Муха мрачно. — Не было опыта оперативной работы.
Я пожал плечами. Муха был, как всегда, в своем репертуаре. В его словах, в его поступках буквально сквозило недоверие. Я был уверен, что если бы не обстоятельства, Муха бы лучше сам спустился в кяриз за Плюхиным. Но он должен был оставаться на своем посту и отдать эту работу мне.
Думается мне, немало нервов он себе потрепал, пока мы шарахались по подземным туннелям.
В таком его поведении читался определенный недостаток опыта. А может быть — личная травма, которую он перенес не так давно. Личная неудача, после которой разведвзводу потребовалось пополнение.
Нет, я не собирался расспрашивать Муху о том, что случилось с его людьми и им самим. На это у меня не было ровно никакого желания. Да и лезть в душу к людям без сильной надобности я не привык.
И тем не менее я четко понимал — Муха не вырастет над собой, ни преодолеет свои тревоги, пока не научится доверять своим бойцам.
— Помните, что я сказал вам тогда, при нашей первой встрече? — спросил я.
Муха прищурил глаза.
— Помню. А еще думаю, что старшему сержанту девятнадцати лет отроду не стоит учить офицера.
— А намного ли вы старше меня самого? — ухмыльнулся я.
— Я офицер. Для тебя только это должно иметь значение.
— Знавал я одного офицера, товарищ старший лейтенант, — я тоже поднял взгляд к небу. Взял из-за уха сухую травинку, сунул ее в рот, — да только ему его офицерское звание никак не помогло. А вот то, что был он таким же самонадеянным, как вы — только навредило. Все хотел сам, да не очень у него вышло в конце концов.
Муха некоторое время молчал, глядя, как дорога ползет под брюхо БТРа. Потом все же обернулся и спросил:
— Это кто ж такой?
Я хмыкнул.
— Полковник один. Железный мужик. Звезд с неба не хватал, но прошел огонь и воду. Всех знал в лицо, каждую тропку на карте держал в голове. Доверял только себе. Носил всю оперативку, все связи, все риски — тут.
С этими словами я тронул свой висок.
Муха сделал вид, что все еще наблюдает за дорогой, но все же мимолетом покосился на меня.
— И что? Работал, значит. Ответственности не боялся.
— Работал. До износа, — покивал я. — Спал урывками, жрал на ходу, пил литрами кофе. Глаза — как у затравленного волка. Все боялся: а вдруг капитан недоглядит? А вдруг сержант не туда повернет? Сам планировал рейды, сам ставил посты, сам ночами на КНП дежурил. Брал на себя все — и что надо, и что не надо. Пока не случилась беда.
— Какая беда? — Муха заинтересовался, но этот свой интерес мастерски скрыл.
— Большая операция. Штурм укрепрайона душманского в горах. Все расписано по минутам. Полк — в готовности. Полковник — на КП, четвертые сутки без сна, глаза красные, руки трясутся. И тут — мелкое изменение: разведка доложила, что в одном секторе противник ослабил группировку. Это был шанс. Надо срочно перенацелить резерв, ударить туда. Простой, казалось бы, приказ. Но… — голос мой стал ниже. Тон — жестче. — Но полковник не отдал его вовремя. Он сидел над картой, пытался сам перепроверить, пересчитать силы, предугадать все варианты. Минуты текли. Пока он сам не убедился, что все как надо — момент ушел. Резерв ввели поздно, по первоначальному плану, напоролись на засаду там, где ее уже не должно было быть по новым данным. Погиб взвод. Потому что человек, взваливший на себя непосильную ношу, в критический момент сломался. Не предал, не струсил. Просто мозг отказал. Перегруз. Он не смог принять простое решение вовремя. Он утонул в деталях, которые должен был делегировать.
Весь свой рассказ я смотрел то на небо, то на поля. Покусывал травинку. Когда сплюнул, глянул на Муху. Старлей уставился на меня внимательно и пристально. Даже почти не моргал.
В глазах его отразилось тяжелое понимание. А еще — едва заметно поблескивал скрытый где-то в глубинах души страх. Страх этот был почти неуловим. Почти не видим. Но тусклые его огоньки поблескивали на радужках глаз старшего лейтенанта.
Но неумолимое упрямство в конце концов взяло верх над Мухой.
— Война идет. Сломался человек. Всякое бывает.
