Аксель приблизился к корме, заслонившись рукой от низкого солнца, и пристально вгляделся в кучу, прячущуюся в сумраке. Ему удалось различить спутанные сети, насквозь мокрое скомканное одеяло, поверх которого лежало орудие с длинной ручкой, похожее на мотыгу. Ещё там был деревянный короб без крышки — похожие используют рыбаки, чтобы сохранять улов свежим. Но, заглянув внутрь, он увидел там вместо рыбы освежёванных кроликов — в изрядном количестве и утрамбованных так плотно, что их крошечные лапки практически слиплись. Он продолжал смотреть, и тут вся эта масса сухожилий, локтей и лодыжек зашевелилась. Не успел Аксель отступить назад, как увидел один открывшийся глаз, потом другой. Звук заставил его обернуться, и он увидел на носу лодки, по-прежнему купавшемся в янтарном свете, скрючившуюся старуху и кишевших на ней — бессчётных числом — эльфов. На первый взгляд она казалась довольной, словно купаясь в неге, пока маленькие щуплые твари бегали по её лохмотьям, лицу и плечам. Из реки продолжали лезть их собратья, карабкаясь через борт.
Аксель протянул руку вниз к лежащему перед ним орудию с длинной ручкой, но его тоже охватило странное ощущение покоя, и он отметил, что вытаскивает древко из спутанных сетей удивительно медленно. Он видел, что из воды лезет всё больше и больше тварей — сколько уже залезли на борт? Тридцать? Шестьдесят? Хор их голосов напомнил ему голоса играющих поодаль детей. У Акселя достало самообладания поднять длинное орудие — явно мотыгу, потому что разве не оканчивалось оно ржавым резцом, сейчас воздетым к небу, или то прицепилась ещё одна тварь? — и с размаху опустить на крошечные костяшки пальцев и коленки, цеплявшиеся за борт. Он замахнулся снова, на этот раз в сторону короба с освежёванными кроликами, откуда выскакивали всё новые эльфы. С другой стороны, ведь он никогда не любил фехтование, предпочитая ему искусство дипломатии и даже, когда требовалось, интриги, однако разве мог кто-нибудь сказать, что он хоть единожды предал доверие, завоёванное его искусством? Напротив, это его предали, но он всё ещё умеет управляться с мечом и теперь будет рубить направо и налево — разве не нужно ему защитить Беатрису от этих роящихся тварей? Но вот пожалуйста, их всё больше и больше — они всё ещё лезут из короба или с отмели? Не собираются ли они сейчас вокруг спящей в корзине Беатрисы? Последний удар мотыгой возымел некоторый результат, потому что несколько тварей свалилось обратно в воду, следующий удар отправил двух или даже трёх вверх тормашками, а та старуха ему чужая, так разве долг перед ней может быть выше долга перед собственной женой? Но странная женщина никуда не делась, хотя её было уже еле видно под копошащимися тварями, и Аксель двинулся вдоль лодки, воздев мотыгу, и снова прочертил в воздухе дугу, чтобы сбросить как можно больше эльфов, не задев странницу. Какие же они были цепкие! Они даже осмелились с ним заговорить — или это говорила из-под них сама старуха?
— Оставь её, странник. Оставь её нам. Оставь её, странник.
Аксель снова взмахнул мотыгой, которая чуть не увязла в воздухе, словно тот стал таким же плотным, как вода, но достигла цели, разметав несколько тварей, пока прибывали новые.
— Оставь её нам, странник, — повторила старуха, и только теперь с внезапным страхом, показавшимся ему бездонным, Аксель осознал, что речь шла не об умирающей перед ним незнакомке, а о Беатрисе. Он обернулся к корзине жены, застрявшей в камышах, и увидел, что вода вокруг неё ожила от кишащих в ней рук, ног и плеч. Его собственная корзина почти опрокинулась под напором лезущих в неё тварей, и её удерживал только вес тех, кто уже оказался внутри. Но в его корзину они лезли только затем, чтобы добраться до соседней. Увидев, как на укрывавшей Беатрису звериной шкуре собираются твари, Аксель с криком вскарабкался на борт лодки и бросился в воду. Она оказалась глубже, чем он ожидал, выше пояса, но он задохнулся от неожиданности лишь на миг, а потом испустил воинский клич, словно пришедший к нему из далёких воспоминаний, и рванул к корзинам, подняв мотыгу высоко над головой. Одежда тянула Акселя назад, и вода была вязкой, как мёд, но когда он обрушил мотыгу на собственную корзину, пусть орудие и двигалось сквозь воздух с поразительной медлительностью, с его приземлением из корзины вывалилось куда больше тварей, чем он ожидал. Следующий взмах оказался ещё разрушительнее — должно быть, на этот раз он размахнулся лезвием наружу: разве это не ошмётки окровавленной плоти взлетели в воздух в ярком свете солнца? Но Беатриса по-прежнему была недосягаема, в блаженном неведении покачиваясь на воде, а число тварей вокруг неё всё росло, они прибывали и с суши тоже, потоком хлынув через осоку на берегу. Твари уже цеплялись за мотыгу, и он бросил её в воду, внезапно охваченный одним желанием — оказаться рядом с Беатрисой.
