Земля понеслась ему навстречу, и у него перехватило в горле. Это случилось так неожиданно, что он не сразу пришёл в себя от потрясения, а когда попытался вскочить на ноги, что-то мягкое, но сильное удержало его на земле. Тогда он понял, что ему в поясницу упирается колено Вистана, а его руки тот связывает у него за спиной.
— Ты спрашивал, зачем нам верёвка. Теперь сам видишь, на что она может сгодиться.
Эдвину вспомнилась их с воином перепалка в начале тропы. Мальчику не терпелось начать восхождение, и его раздражало, как аккуратно воин складывал притороченные к седлу вещи в два мешка, которые им предстояло взять с собой.
— Воин, нам нужно спешить! На что нам всё это?
— Вот твой мешок, товарищ. Дракониха и так достаточно грозный враг, не хватало нам ослабнуть от голода и холода ей в помощь.
— Но мы упустим запах! И на что нам верёвка?
— Она может нам пригодиться, мой юный друг, и мы не найдём её на деревьях, потому что она на них не растёт.
Теперь эта самая верёвка была обмотана вокруг талии и запястий Эдвина, и, поднявшись наконец на ноги, он обнаружил, что каждое его движение сдерживает туго натянутый поводок.
— Воин, значит, вы больше не мой друг и учитель?
— Помимо этого, ещё я твой защитник. Начиная с этого места тебе придётся сбавить прыть.
К удивлению Эдвина, верёвка его не раздражала. Из-за неё его походка стала походить на поступь мула, и это напомнило ему, как совсем недавно именно это животное ему приходилось изображать, кружа вокруг телеги. Разве не превратился он в того самого мула, который упрямо бредёт вверх по склону, даже если верёвка тянет его назад?
Эдвин тянул и тянул, иногда умудряясь пробежать несколько шагов, прежде чем верёвка резко натягивалась, заставляя его остановиться. У мальчика в ушах звучал голос — знакомый голос, — то ли напевая, то ли бубня детскую песенку, которую он выучил, когда был маленьким. Голос успокаивал и раздражал одновременно, и Эдвин обнаружил, что стоит начать вторить ему в унисон, продолжая тянуть верёвку, как его странное возбуждение немного успокаивается. И мальчик бубнил, сначала про себя, а потом вслух против ветра: «Кто опрокинул с элем кувшин? Кто отрубил дракону хвост? Кто посадил змею в ведро? Твой милый братец Энди». В песенке были ещё строчки, которые он не помнил, но, к его удивлению, от него требовалось только бубнить в унисон, и слова подбирались сами собой.
Деревья были уже близко, и воин снова потянул его назад.
— Сбавь шаг, мой юный товарищ. Чтобы войти в эту чудную рощу, одного мужества мало. Взгляни-ка. В том, что на такой высоте растут сосны, загадки нет, но не дубы ли с вязами к ним намешаны?
— Воин, какая разница, какие здесь растут деревья и какие летают птицы! У нас мало времени, нам нужно спешить!
Спутники вошли в лес, и земля у них под ногами тут же изменилась: теперь они ступали по мягкому мху, крапиве и даже папоротникам. Листва над ними была такой густой, что походила на свод, и какое-то время Эдвин с Вистаном брели в полумраке. И всё же лес оказался не таким дремучим, потому что вскоре перед ними открылась прогалина, над которой висела круглая заплатка неба. Эдвину пришло в голову, что если это и впрямь было дело рук какого-нибудь божества, то явно с намерением скрыть за деревьями то, что находится впереди, что бы это ни было. Он сердито потянул за верёвку:
— Воин, к чему мешкать? Неужто вы боитесь?
— Посмотри на это место, мой юный товарищ. Твой охотничий инстинкт сослужил нам хорошую службу. Перед нами драконье логово, не иначе.
— Из нас двоих охотник — это я, и я говорю вам, что никакого дракона на той прогалине нет. Нужно поскорее её пройти, потому что идти нам ещё далеко!
— Как твоя рана, юный товарищ? Дай мне взглянуть, не загноилась ли она.
— Забудьте вы о моей ране! Говорю же, я потеряю запах! Воин, отпустите верёвку. Я побегу вперёд, а вы оставайтесь, если хотите.
На этот раз Вистан отпустил его, и Эдвин рванул вперёд сквозь заросли чертополоха по кряжистым корням. Несколько раз он терял равновесие, потому что был связан и не мог вытянуть руку для устойчивости. Но мальчик благополучно достиг прогалины и остановился, разглядывая открывшееся ему зрелище.
В центре находился пруд. Он был накрепко скован льдом, и человек, которому достало бы храбрости или глупости, мог бы пересечь его за двадцать шагов с небольшим. Гладкость ледяной поверхности нарушалась только у дальнего края, где сквозь неё пробивался остов засохшего дерева. Дальше по берегу, недалеко от мёртвого ствола, у самой кромки льда скрючился на четвереньках большой огр, полностью погрузивший голову в замёрзшую воду. Возможно, перед смертью тварь пила или искала что-нибудь под водой — тут-то её и настиг внезапный мороз. Издали могло показаться, что от огра осталась только обезглавленная туша, лишившаяся головы, когда он нагнулся утолить жажду.
