– 3481 километр расплавленного камня и 2690 километров мантии. О мантии никто ничего не знает. Там нет жизни, и поэтому она не интересует ученых. Я не согласна. Я изучаю то, что считаю живой частью мантии, первые несколько километров под хадальной зоной. Я уверена, что разломы в морском дне, идущие прямо в мантию Земли, населены микроорганизмами.
Карандаш остановился на ядре и мантии.
– Биосфера – это дерма планеты. Там протекает вся жизнь и обновление. Нам, с нашей историей эволюции и упадка, исследований и колонизации, она кажется такой огромной… а ведь мантия в сотни раз толще, – она нарисовала картинку, демонстрирующую, как ничтожна биосфера по сравнению с океаном.
– Мы просто пленка на воде, – продолжила она. – Да, это противоречит и религии с ее Эдемским садом, и политике, заканчивающейся на международных морских законах и утверждающей, что человек на планете первичен. Просто посмотри сюда, – она обвела карандашом свой рисунок, – мы мелкий эксперимент природы, осознавший себя. Изучение океана и того, что под ним, показывает, как легко планета сможет стряхнуть нас, если захочет.
– Вау, – только и сказал он.
– Мы употребляем слова «море» и «океан» в качестве синонимов, и в этом нет ничего плохого, я сама так делаю. «Море» – очень сильное слово. Яхты принадлежат морю – и стремятся к следующему порту. Серферы тоже принадлежат морю, а не океану. Ты сам видел, какими крошечными они кажутся. Когда они падают с досок, то болтаются, будто в стиральной машине. Иногда они встают на дно. Когда они оседлывают волны, те несут их домой, на землю. Море обладает могуществом и собственной историей. Я говорила, что моя мать родом с Мартиники. Для тамошних жителей история моря – это рабство. Море уходит вдаль, понимаешь? Это пауза между одним земным приключением и другим. Оно соединяет земли. А океан уходит вниз и соединяет миры.
Она даже не начинала говорить о хемосинтетической жизни и прочем – вроде не поддающихся распаду молекул аноксигенных фототрофных бактерий, – но она и представить себе не могла, что когда-нибудь будет так откровенно разговаривать с любовником. Может быть, дело было в близости Атлантики. Или в том, что он живет в Африке, и она его больше никогда не увидит. Или наоборот, будет видеть его всегда.
Они проговорили до ночи и все никак не могли заснуть. Прямые спинки кресел мешали интимности. Консумация уже свершилась, и ухаживание следовало за ней. И это были разговоры, а не молчаливые прикосновения.
Он чувствовал свою уязвимость. Он не мог рассказать ей о своей работе, и в их разговоре возникал перекос. Возможно, из-за этого он стал говорить об океанском змее Йормунганде, который был настолько велик, что норвежцы верили, будто он окружает весь мир.
– Знаешь эту историю?
– Вряд ли. Не помню.
– Узы, наложенные на змея Мидгарда, – это вес самого моря, которое слишком тяжело, чтобы его сбросить. У змея были сестра и брат. Сестра, Хель, стала Смертью. Тор дал ей силы, чтобы отправлять мертвых в девять миров. Голод – блюдо на ее столе, боль – стены ее покоев, а жестокие страдания – ее праздник. Братом змея был волк Фенрир. Его сковали цепью, сделанной из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны. Из всех троих именно змей Мидгарда прожил дольше всех. В море, – он улыбнулся. – Ну то есть в океане.
– А кто был их отцом?
– Локи, бог обмана. Он тоже плохо кончил. Один приковал его к скале, и с тех пор яд капает ему на лицо. Когда он бьется в мучениях, происходят землетрясения.
Она встала и потянулась.
– Греки, – она коснулась руками пола, – верили в титана Океана, который держит весь мир. Он был нарисован на щите Ахилла.
Они говорили об Атлантике. Она ничего не сказала о шумерах и Энки. Обитель Апсу и цифры она оставила себе. Вместо этого она стала рассуждать о том, что ось времени в океане закручивается в спираль, и привела в пример австралийского слизнеголова.
