— И даже просто добрых людей, — дополнила Плясунья.
— Персонажи наши заговорили языком кузнеца, хватившего себя молотом по пальцу…
— Да, — с издевкой подхватил Менестрель, — можно подумать, королевство населяют лишь уличные девицы да разбойники с большой дороги…
— А если они и есть, — заметил Флейтист, — то с каких пор с их присутствием начали мириться? Больше того, приветствовать как героев?
— О, нам уже доводилось слышать, что героев нет, все это сплошное притворство! — воскликнул Скрипач.
Артур и Драйм взглянули изумленно — до этого Скрипач участия в беседе не принимал. Сидел с рассеянным видом, иногда плавно взмахивал рукой, будто повинуясь слышной ему одному музыке. Фразу он выпалил с такой скоростью, словно пытался успеть между двумя аккордами. И, не дождавшись ответа, вновь погрузился в мечты — черные глаза затуманились, ожили руки… Флейтист покосился на него, добродушно усмехнулся и продолжал рассказ:
— Поначалу новые представления даже имели успех…
— Ага, — встряла Плясунья. — Легко привлечь внимание, задрав юбку выше колен. Тут и танцевать не надо уметь.
Мужчины дружно расхохотались.
— Труднее придумать красивый танец…
— Вам это удалось, — заявил Артур.
— Дух захватывает, — промолвил вдруг молчавший до той поры Драйм.
— Тогда я еще спляшу, — охотно вызвалась девушка.
К удовольствию публики, представление продолжалось. На этот раз танец был совсем иным. Скорее печальным, нежели веселым. Прежнего огня и задора не осталось ни в мелодии, ни в движениях Плясуньи. Вступила скрипка. Ее глубокий, чарующий голос поразил Артура. На несколько мгновений он забыл о Плясунье и смотрел только на Скрипача — маленький, неказистый человечек в нелепой оранжевой куртке творил волшебство. И инструмент в его руках был волшебный. Артур еще не слышал, чтобы скрипка так звучала, а ведь на пиры он приглашал лучших музыкантов королевства, каждый из которых гордился своим инструментом.
…Мелодия обволакивала, Плясунья растворялась в ней, выпевала каждое движение.
Она опустилась на колени, подняла руки над головой, сомкнула маленькие ладони. Хрупкий росток пробивался из-под земли. Поднимался медленно, съеживаясь от порывов ветра, сжимаясь от холода. Трепетали пальцы-листья, тянулись вверх руки-ветви. Нежный росток искал тепла и света. Ладони раскрылись, вбирая солнечные лучи, впитывая влагу летних дождей.
На глазах зрителей творилось волшебство. Слабый росток обернулся стройным гибким деревцем. Клонились до земли ветви, тонкий ствол раскачивался, вторя напеву скрипки и флейты. И, повинуясь этому напеву, деревце превратилось в девушку.
Плясунья подхватила бубен, медленно закружилась. Порхали руки, бубен звенел тихо, еле слышно. Как и деревце, девушка сгибалась от ветра и страшилась холода. Как и деревце, жаждала тепла и света. Она доверчиво простирала руки, прося любви и защиты.
Плясунья казалась нежной, мягкой, влюбленной и сумела растрогать зрителей. Зал притих. Люди начали проникновенно вздыхать — у каждого нашлось воспоминание, подходящее минуте. Менестрель взял лютню и принялся подыгрывать. Стрелок, улыбаясь, вертел на руке золотой браслет. Артур толкнул Драйма локтем:
— Поменяйся со мной местами.
Драйм замешкался. Когда имеешь вместо лица сплошной шрам, не слишком приятно очутиться на ярком свету. Особенно если за стол с тобой усаживается красивая девушка.
— Живее, — поторопил Артур, и Драйм безмолвно передвинулся к очагу.
Плясунья уже спрыгнула со стола. Увидев, что ей приготовлено место рядом с Артуром, заметно обрадовалась. Невольно оглянулась на Драйма. Дрова в очаге пылали ярко… Глаза Плясуньи расширились. Драйм отвернулся. Желая загладить неловкость, девушка заговорила с Менестрелем:
— Теперь твоя очередь. Спой что-нибудь… о любви.
Просьбу поддержали и Стрелок, и Артур. Менестрель выслушал их, обвел взглядом притихший зал, поднялся.
— Владей душой моей, владей!
Взовьется стая лебедей
К безоблачному своду,
А ты к окошку подойдешь
И след их на небе найдешь…
Прощай, моя свобода!
От стрел охотничьих людей
Укрыться стаям лебедей
Дано в небесных далях.
А здесь теряется во мгле
Наш путь единый на земле,
И мы — пути в начале.
Но если чувство — сердца плен,
То я певец тюремных стен,
Мой рай — моя темница,
Моя свобода — глупый гнет,
Мне звон цепей как птице взлет,
Как солнцу колесница.
Но, помню, преступив закон,
Погиб безумный Фаэтон,
От страсти — жажды неба.
Я буду кроток оттого,
Что люди знают про него,
А прославляют Феба.
Ловушка юных, страстный пыл…
И я там был, я не забыл,
Кому о чем молился,
И над душой смеялась плоть,
Тогда печалился Господь,
А дьявол веселился.
Владей душой моей, владей!
Так в небе пара лебедей
И радостно, и вечно,
Что им, влюбленным, смертный страх,
Их души вместе в небесах
Пребудут бесконечно.
