— Макс… пожалуйста, — умоляла я хриплым шепотом, не в силах отпустить его локоть. — Мне так жаль. Так невероятно жаль.
Он посмотрел на контакт, сглотнул, затем снова посмотрел на меня.
— Ты невиновата, — сказал он ровным тоном. Казалось, боль сделала его без эмоциональным. — Мне тоже жаль.
— Может быть, мы сможем провести какое-то время вместе, — попыталась я. — Поговорить.
— Да… когда-нибудь, — ответил он. — Не сегодня.
Я кивнула сквозь слезы.
— Я понимаю.
Макс не отстранился, пока мы смотрели друг другу в глаза, а я все крепче сжимала его руку. Он на мгновение опустил взгляд на траву, прежде чем поднять на меня глаза.
— Элла… Я знаю, что ты тоже жертва. Бринн рассказала мне, что случилось у обрыва. Что мой брат сделал с тобой. — Его глаза наконец-то заблестели кристальной печалью, а голос надломился. — Я… я пытаюсь… переварить все. Изо всех сил пытаюсь…
— Да, — выдохнула я. — Я знаю.
— Мне просто нужно немного пространства. Время. Я хочу поговорить с тобой, правда, но у меня даже нет слов…
Я отпустила его локоть, приподнялась и обняла его за шею.
— Я знаю, Макс. Прости меня за все. Я должна была сказать тебе правду.
— Я понимаю, почему ты этого не сделала, — выдохнул он в мои волосы.
— Пожалуйста, не ненавидь меня.
— Я никогда не смогу ненавидеть тебя.
Мы обнимали друг друга, пока с церемонии на открытом воздухе не потянулись люди в черных платьях, черных костюмах, с прижатыми к носу носовыми платками.
Макс отстранился первым, убирая мои руки со своей шеи, и из его горла вырвался сдавленный звук.
— Мне нужно идти, — прошептал он. — Но… у меня кое-что есть для тебя.
Я моргнула, шмыгнула носом и вытерла слезы.
Потом я наблюдала, как он сунул руку в карман и вытащил сложенную записку.
— Я написал это для тебя утром того дня, когда… — Его голос затих, а слезы заблестели на его лице на солнце. — Я написал это для тебя.
Я потянулась за запиской, кивая, чувствуя, как колотится мое сердце и сжимается грудная клетка.
— Спасибо.
Бросив на меня последний измученный взгляд, он посмотрел себе под ноги, затем зашагал прочь, встретившись на парковке со своим отцом.
Я смотрела вслед их машине, когда она отъехала и исчезла на улице, а записка дрожала в моей руке. Тяжело вздохнув, я открыла ее и прочла знакомый почерк.
—
Я рухнула на траву, прижимая записку к груди, и мои слезы потекли ручьем, намочив бумагу.
Теперь она сложена и лежит под белым камнем, рядом с горшком с карандашом. Это все, что у меня сейчас осталось от него: его прекрасные слова, драгоценный камень и маленький терракотовый горшок.
Я смотрю на двух мужчин за столом, атмосфера вокруг тяжелая и напряженная. Самое приятное в семье Фишер то, что напряженные моменты никогда не длятся долго, их всегда прерывают шуткой, глупым танцевальным движением, музыкой или словами любви.
— Могу я дать тебе небольшой совет? — спрашивает Мэтти, откладывая вилку и складывая руки на столе.
— В лучшем случае это будет что-то тривиальное, — добавляет Пит с ухмылкой.
— Такой умник, — огрызается Мэтти.
— Еще бы, дорогой муженек.
— Никто не знает, что это значит. Что это вообще значит? — Он обводит взглядом стол, но мы все пожимаем плечами.
К черту советы. Я уже улыбаюсь.
— В любом случае, — продолжает Мэтти, бросая добрый взгляд на своего мужа, а затем поворачивается обратно ко мне. — Мой тривиальный совет таков: «Любовь превыше всего».
Я моргаю, глядя на него, и эти слова оседают в моем сердце.
— Всякий раз, когда этот болван выводит меня из себя, я повторяю это снова и снова.
— Ну, спасибо, — ворчит Пит.
Мэтти ухмыляется.