Краснов направлялся к Лукерье. Он знал, что каратели ставили своих коней в ее дворе, а ее выгнали из дома, и она приютилась на другом конце села. Ему не давала покоя мысль: как же тогда жили в это время на чердаке ее дома трое раненых бойцов? Не может же быть, чтобы они целую неделю обходились без пищи, без воды и без ухода? Значит, Лукерья все-таки нашла способ поддерживать их и в те дни? Значит, она бывала в своей хате?..
Обычно появление в деревне незнакомого человека сразу заинтересовывает жителей, но сейчас приход Краснова остался незамеченным. Все внимание собравшихся — нескольких старушек, предусмотрительно державшихся на почтительном расстоянии от места работ, да ребятишек, густо облепивших изгородь, — было приковано к бригадиру, точнее, к его поднятой руке. Вот она резко опустилась вниз. Оба трактора натужно заревели и рванули стальной трос. Старый дом, до этого сопротивлявшийся натиску, вдруг покачнулся, дрожь прошла волной по его изъеденному временем деревянному телу. Он как-то печально и беспомощно моргнул в последний раз черными глазницами пустых оконных проемов и — рухнул, подняв громадное облако пыли.
— Ну и громыхнуло! Наверное, в Фомине услышали! — как-то обрадованно крикнул оказавшийся невдалеке от Николая тракторист. Он заглушил двигатель, спрыгнул на землю и сейчас возился около троса.
— А Иван правильно определил, двух «ДТ» хватило, — крикнул второй, подходя к товарищу на помощь.
Краснов поздоровался с бригадиром, молодым парнем, недавно отслужившим срочную (он уже был знаком с ним по первому посещению деревни). Потом спросил, ткнув рукавом в развалины:
— Чей дом-то? За что вы его так?
— Лукерьи. Стал тормозом на пути прогресса, — засмеялся бригадир. Он полез в карман, что-то вспомнил и обратился к Николаю: — У вас не найдется закурить, товарищ капитан?
— Прошу, Иван Андреевич, — Краснов протянул папиросу и снова спросил: — А все-таки почему вы его снесли?
— Хорошая у вас память на имена, ведь всего один раз и виделись, — сказал бригадир. — Решили мы утками заняться, речку запрудили, вот здесь озеро разольется. Так и выпало этому строению полное уничтожение. Верно, спор небольшой получился: как его ломать. Хотели даже плотницкую бригаду прислать на разборку. Целых пятнадцать человеко-дней потеряли бы мы на этом деле! А так — два трактора, три человека — за полтора часа махнули!
— Но ведь еще надо разобрать весь этот хаос?
— Детали! — тракторист махнул рукой. — Здесь школьники помогут да бабы подсобят: это же не по стропилам лазить. На дрова потихоньку разберут.
— А где Лукерья сейчас живет?
— Вон на горе ей новый дом строим. Через пару месяцев она новоселье справлять будет. А пока в Рольне, на Смоленщине, у сестры гостюет. Если не уехала. Я у нее на той неделе был: к брату собиралась, в Донбасс.
— Далеко отсюда Рольня?
— Пятнадцать верст, если через лес напрямик.
— Съездить к ней надо, поговорить. Челом бью насчет лошадки, — попросил капитан, обращаясь к бригадиру.
— Ладно, я сам съезжу с вами. Мне надо с тамошним начальством потолковать по одному делу, — ответил тот.
Как ни старался Николай тихо открыть дверь, все же она скрипнула, и тотчас раздалось:
— Ты, Марья?
— Она в огороде, — откликнулся Краснов, — а я вот к вам от жары зашел передохнуть. Можно?
— Чей будешь, сынок? — отдернулась на печке занавеска. — Уж как-то не припамятился ты мне…
— Да не местный я.
Краснов поставил чемоданчик на пол, сел на широкую, гладкую, добела отмытую лавку, вытянув затекшие от неудобного сидения в бричке ноги.
Простая крестьянская изба была обставлена скромно. Ее наполняли прохлада и тишина. Изредка откуда-то сверху доносилось жужжание запутавшейся осы.
— Не к Фимке в зятья приехал? — Лукерья слезла с печки, подошла к свету, стараясь получше разглядеть гостя.
А тот смотрел на доброе лицо и думал, что иной и не могла быть эта женщина, в минуты опасности по-матерински прикрывшая грудью чужих сыновей. Тихая ласковая улыбка, седые прядки в волосах, умные, удивительно живые глаза.
Краснов, назвав себя, рассказал, что он из Калининской области, а сюда, на Смоленщину, заехал по делам.
— Земляк, выходит, моим сынкам… — старушка присела на табуретку, положила на стол руки. — Сама смолянка, а замуж в ваши края вышла. Хотя и пели у нас: «Не ходи в Тверщину замуж, там чужая сторона».
Встала, прошла в другую комнату, отделенную тонкой, не доходящей до потолка перегородкой. Было слышно, как она что-то ищет в сундуке. Вышла, держа в руках фотографию и желтый, истрепавшийся на сгибах лист бумаги.
— Вот они, как живые, снятые… А это последнее от старшего, Михаила, — Лукерья протянула треугольник со штампом полевой почты. — Почитай, родимый.
