— Обруч очень болезнен, — прошептал он в ответ, закрывая глаза, — весь твой организм будет словно перемалываться, перенастраиваться на работу без хьярта.
Она поцеловала его. Димостэнис обнял ее, прижал к себе. Открыл хьярт, потянулся к энергопотокам стихий, собирая силу. Провел кончиками пальцев по ее лицу, шее, плечам, остановил руку с уже готовой формулой на хьярте.
Как часто она сама делала так, принося своими прикосновениями облегчение его страданиям, успокоение. Он же вынужден причинить ей боль. Олайя вздрогнула, но даже стона не сорвалось с ее губ. Лишь пальцы сильнее сжали ворот его рубахи.
— Прости. Прости. Прости, — шептал он, гладя ее по волосам. — Как только ты скажешь, я сразу сниму его. Оно иссушает хьярт не сразу. Ты можешь в любое время передумать.
— Никогда.
Димостэнис закутал ее в плащ, вынес из пещеры, позвал Хоруна. Они покидали царство голубых цветов и зеркальных озер, на берегу которых они любили, были счастливы и страдали.
Глава 30
Уже стемнело, когда Дим, бережно прижимая свою ношу к груди, постучал в дверь хорошо знакомого ему дома. Им нужно было надежное, но в тоже время комфортное удобное место, где Олайя сможет прийти в себя. К тому же Димостэнис не смирился с подобным выбором и надеялся уговорить ее переменить свое решение и найти другой выход.
Дверь открыл старый Норил, но за ним Дим уже видел хозяйку дома.
— Приветствую. Могу я остаться у вас на эту ночь?
Прислужник отупил, пропуская поздних гостей в дом. Капюшон упал с головы Олайи, открывая ее бледное лицо, спутанные, мокрые волосы.
— О, Боги! — воскликнула Милора, подходя к ним. — Бедная девочка! Нужен целитель?
Димостэнис покачал головой.
— Идите за мной, — хозяйка дома проводила их в большую комнату. — Вы можете оставить ее здесь. Норил проводит вас в гостевую.
— Мы вместе, — Дим положил Олайю на постель, развязал завязки плаща.
— Она без сознания?
— Спит, но ей очень плохо. Ей нужен покой и отдых. Простите, что побеспокоил вас в столь поздний сэт, но ваш дом единственное пристанище сейчас, где я могу дать ей то, что необходимо.
— Если вам что-то понадобится — говорите. Если нужен целитель — я пошлю за ним в любое время.
— Спасибо.
— Вы может оставаться у меня столько, сколько вам будет нужно.
С этими словами женщина вышла, оставив их вдвоем.
Олайя открыла глаза. Свет не пробивался сквозь плотные занавеси, но были видно, что за окном яркий погожий день. Грудь разрывало от боли, казалось, в хьярт возились тысячи иголок и разрывают его на части. Вчера она смогла использовать свой дар, которым она все еще могла владеть, облегчить свои страдания и уснуть под стук его сердца.
«Прости. Прости. Прости».
Девушка зажмурилась.
Она не лукавила, говоря, что ни в чем его не винит. Она не могла себе позволить рисковать его жизнью и сделала свой выбор. Теперь она хотела лишь одного — открывать глаза и всегда видеть человека ради которого была готова пожертвовать чем угодно. Своей жизнью, свободой, а уж тем более даром.
Олайя повернула голову. Димостэнис сидел в кресле около окна, смотрел вдаль, сосредоточенно о чем-то думая. Она знала, что он не смирится с ее решением и будет упрямо искать другие выходы из создавшегося положения.
— Доброе утро, милый, — несмотря ни на что девушка улыбнулась. — Просто обещай мне, что каждое наше утро будет таким.
Стояли последние теплые дни варны и долгие сэты они проводили на берегу реки. Олайе, как и Диму нравились голубовато-зеленые воды, лес, который начинался сразу на том берегу, горы, виднеющиеся из-за верхушек деревьев, суровое великолепие окружившие их и дающее им самое сейчас необходимое — покой и возможность быть только друг с другом.
Димостэнис рассказывал о последних минорах своей жизни. О Мюрджене, Фельсевере, людях с которыми он познакомился, об Элене и ее избраннике, о поселении за лесом, о своих замыслах.
Скоро поводень начал сказываться и в их краях. Быстрее темнело, дули холодные ветра, моросил дождь. Теперь они больше времени проводили в доме. Общались с хозяйкой, Дим, как и обещал, начал учить ее сына познавать свой дар. Олайя всегда присутствовала на занятиях и внимательно наблюдала за ним.
Конечно же больше времени они проводили у себя в комнате. Это были их мены счастья.
— Сколько времени прошло, как он должен был подпитать формулу?
— Двадцать.
Олайя сидела около окна, смотрела на улицу, как усилившийся дождь барабанит по стеклу.
— Он не успокоится? — она повернула голову к Диму.
— Нет.
Девушка вновь вернулась к своему занятию.
— Ты говорил, что тебе надо найти наследного князя Фельсевера. Тебе надо в Мюрджен?
— Еще есть время. Хочу, чтобы тебе стало лучше.
Он с досадой выдохнул, одергивая самого себя.
— Если, конечно, это слово вообще применимо.
— С каждым днем мне становится легче, — соврала Олайя.
Димостэнис сделал вид, что поверил.
