Всегда злила, но в то же время привлекала его черта создавать разного рода интриги, играя на моем любопытстве. Едва я вернулся в свою спальню, как меня встретила троица опытных образцов. Я хотел было выйти из спальни, но Фьори взяла меня за ворот и опустила на кровать. Ооно заслонил своей спиной дверь. Все трое молча смотрели на меня, и подозрительно скалились. Наконец Оонт замычала.
— Му-у-у.
— Я не понимаю, что здесь творится. Мистер Глауб будет в ярости, если вы мне навредите.
Безрукая наклонилась чуть ближе, и уже ниже голосом проговорила:
— Му-у-учения бу-у-у-дут жда-а-а-ть бо-о-о-о-лтунов.
После чего все трое залились смехом. Оонд и Оонт звонким, а Ооно прохрипел. К ним даже присоединился Эрни, пропищав пару раз. После чего эта троица покинула меня, оставив на полу после себя следы крови.
Кто бы мог подумать, что мертвые способны сговориться? Сама идея уже звучит немного абсурдно, но если призадуматься над этим вопросом получше, то можно понять, что мертвых с живыми больше ничего не связывает. Они уже иную сторону мира, им уже нечего бояться, в отличие от нас.
Ооно, Оонд и Оонт уже сильно окрепли в своих телах. Оонд с легкостью пользуется каждой своей рукой независимо. Да, лишняя пара рук создает для неё некоторый дискомфорт, но Фьори с ними примирилась. Правда её словарный запас не пополнился новыми словами, из-за чего беседа с ней была ограничена. Ооно же научился примитивному языку жестов. По крайней мере я уже могу понять, что он хочет мне сказать. Еще бы, как тут не понять, когда он сперва бьет себя по груди, затем указывает пальцем на меня, а потом большим пальцем проводит по своему горлу. Тут особого ума и не нужно. Что же до Марлы, то она уже стала полноценно говорить. Кто бы мог подумать, что у мертвеца может быть столько желчи в словах! В каждом предложении сочилось столько яду, что и змеям не снилось. Лишь по отношению к мистеру Глаубу Оонт выражала почтение, называя его “Мастером”. Как она называла меня? “Червь”, “Насекомое” и многое подобное в этом ключе. Что же до мистера Глауба, то ему удалось улучшить печать захвата души. И этому достижению я уже не радовался.
Заметил я его успех случайно, за обедом. Нам редко удавалось поесть вместе, потому как профессор часто забывал о еде, пока занимался каким-то делом, но с развитием нашей троицы мертвецов, у нас стало появляться больше свободного времени.
Ели мы молча, потому что мистер Глауб был погружен в какие-то раздумья, то и дело поглядывая на свою правую ладонь. Наконец я не выдержал и спросил:
— Что у вас на руке, мистер Глауб?
Профессор бросил на меня холодный, и в то же время болезненный взгляд, от которого мне стало не по себе, а затем он протянул мне свою руку. На его ладони красовалась выжженная печать захвата.
— Мне удалось её улучшить, Сэм, — дрожащим голосом проговорил профессор.
— Почему вы её выжгли?
— Видимо что-то пошло не так, и печать стала меткой.
— И она работает?
Мистер Глауб прокашлялся и произнес заклинание. Печать на его руке стала алой. Лицо профессора невольно дрогнуло, и он опустил руку на мою грудь. Это была настоящая агония. Она пронзила всё мое тело разом. С чем её сравнить? Представьте ледяное лезвие, которое снова и снова проскальзывает по вашему бьющемуся серцу, и с каждым ударом вам становится всё больнее и больнее. Возникало чувство, что я горю, горю изнутри. Вся моя жизнь пронеслась перед моими глазами: сиротский приют, побег из него, вступление в Академию, знакомство с мистером Глаубом. Да, моя жизнь не столь ярка на знаменательные события, потому не вижу смысла рассказывать о них.
Закончилось всё так же быстро, как и началось. Мистер Глауб убрал руку с моей груди. Он что-то говорил, но я слышал его как будто из-под воды. Меня трясло, лихорадило, туман перед моими глазами всё усиливался. В моем горле пересохло, я умирал от жажды, я хотел пить. Последнее, что я помню, как мистер Глауб резко встал со своего места. Он был напуган. Я же потерял сознание и упал без чувств.
Сколько времени я провел без сознания — неизвестно. Очнулся я в нашей лаборатории, от чего я сразу подумал о худшем из возможных вариантов. Возле стола стояла Оонт. Едва я открыл глаза, как она съязвила:
— Тухляк не скопытился.
Надо мной тут же возник мистер Глауб. Его глаза были красные, под ними были синяки, как следствие бессонных ночей. А главное, на его лице была щетина. Профессор брился утром и перед сном, аргументируя, что на лице не должно быть ни единой волосинки, потому что борода лишь мешает и отвлекает. Сколько же я пролежал без сознания.
— О, Сэм! С тобой всё в порядке! — случилось то, чего я никак не мог представить. Мистер Глауб обнял меня и прижался лбом к моей груди, — Я боялся, что убил тебя!
— Подумаешь, вы бы смогли меня воскресить, — криво усмехнулся я.
— Сэмми, не говори глупостей.
Я никогда не видел профессора таким… человечным, если можно так выразиться. Я впервые видел его напуганным.
— Сэмвайз, ты последняя моя связь с миром. Если не будет тебя таким, какой ты есть — я пропал.
— А как же наши Опытные Образцы?
