— Будьте добры кружку пива. Хью, ты будешь бифштекс? — Ооно вздрогнул от этого имени, но всё равно кивнул, — И один бифштекс.
— А, горожавые, — фыркнул трактирщик и отложил свою кружку, взял другую, менее чистую, и наполнил её доверху пивом, да так, что часть пены вылилась за края, — Э! Жена! Тут два горожавых бифштекса схавать захотели! Марш разогревать!
— Делать им нечего, на ночь объедаться, — проворчала женщина, более похожая на самку бегемота, чем на человека, причем не фигурой, а своими широкими чертами лица. Несмотря на ворчания, она послушно скрылась за дверью кухни.
Посетители, услышав знакомое слово “горожавые”, лишь синхронно презрительно фыркнули, как по взмаху дирижерской палочки, и продолжили заниматься своими делами. Все кроме одного мужика. Судя по его фартуку, покрытому сажей, он был кузнецом. Он сидел, скрестив руки на груди, и сжигал нас взглядом.
Что же до трактирщика, то он протянул мне пиво, которое было по-настоящему отвратительным на вкус, и мне сложно придумать какое-то сравнение, чтобы описать его пикантный вкус. Словно я ел сухую траву и запивал её дождевой водой.
— И откудава вы, горожавые? — с подозрением спросил трактирщик.
— Мы пришли издалека, начали наше путешествие из самого Элвенмуна.
— Из Элвенмуна? Я слыхал, что в нём живут одни педики. Вы тоже из этих?
— Эм… нет.
— А похожи.
Я решил пропустить мимо ушей эти оскорбления и перейти прямо к делу.
— Скажите, вам случаем не попадалось имя Джуф?
— Как-как? Джуф? Неа, ни разу. Это кто-то из ваших педиков?
— Нет. Нам необходимо найти владельца этого имени.
— Неа, ничем не могу помочь. Особенно вам, педикам.
Его грубый тон начинал действовать мне на нервы, однако я и тут промолчал. Ооно лишь фыркнул.
— А чейта твой дружок такой разговорчивый? Язык проглотил?
— Ну…
— Еще и хромает как собака побитая. И смердит от него, как от мясца гнилого.
— Это с твоей кухни смердит гнилым мясом, рожа ты свиная, — подумал я, но вслух сказал, — Нет, понимаете ли, на нас однажды в пути напали разбойники. Нам удалось отбиться, но моему другу, Хью, смогли перерезать глотку. Он не умер, но из-за этого он потерял возможность говорить.
— Да ну? А чет вы не особо то и похожи на вояк. У вас и мечиков с дубинами нет.
— Нам они особо и не нужны.
— И плащи у вас новехонькие.
— Если их тщательно чистить, то они долго будут как новые.
— Ох уж эти горожавые чистоплюи. Тьфу! — плевок трактирщика смачно шлепнулся о покрытый соломой пол.
Наконец принесли бифштекс для Ооно. Преподнесли его лаконичным “На!”. Ооно был не привередлив, а потому начал его есть руками. Я заметил, что бифштекс был плохо прожарен, но так моему реанимированному спутнику больше нравилось. Дальнейших попыток провести диалог с трактирщиком я не предпринимал и молча ждал, пока Ооно доест.
Находиться в этом трактире уже стало невыносимым. Ооно тоже явно испытывал некоторый дискомфорт. Я понимал, что здесь мы ничего не выясним о Джуфе, потому как мы “горожавые педики”. И почему всегда недалекие люди в первую очередь беспокоятся о чей-то ориентации?
Так или иначе, закончив трапезу (допивать пиво я не стал, уж слишком омерзительно оно было на вкус), я протянул трактирщику три золотых. Тут густые брови трактирщика вознеслись по широким просторам его лба, и если бы я смотрел на него снизу-вверх, то мог бы принять их за шевелюру. У мужчины даже слюна потекла при виде монеток. Он отложил свою кружку, которую явно решил затереть до дыр, и попробовал монету на зуб и почти со слезами любви смотрел на вмятины, которые возникли на их поверхности. Я решил воспользоваться этой его слабостью. Едва он потянулся к оставшимся монетам, как я прикрыл их своей рукой. Ох, вы бы видели глаза трактирщика в этот момент!
— Мы оба знаем, что помои, которые вы называете здесь обедом, и одной серебряной не стоят, но я не потребую с тебя, свиное ты рыло, сдачи, если ты будешь более услужливым. Понял?
— А не охамел ли ты, горожавый пе…
— Если будешь более услужливым, то я отдам тебе оставшиеся монеты.
Мне даже показалось, что он прикусил свой язык.
— А теперь еще раз, скажи мне всё, что ты знаешь о Джуфе.
— Понятия не имею, о чем ты ща базаришь, — пробубнил трактирщик, не сводя своих маленьких глаз с моей руки.
Я начал играть монетками в руках, всячески крутя их в своих пальцах. Этот деревенский мужик даже чаще дышать начал от волнения. На его широком лбу заблестели капельки пота.
Ооно довольно скалился, наблюдая происходящее. Я же явно вошел во вкус и начал даже подкидывать монетки в воздух. Трактирщик даже немного напрягся.
— Вильс, ты чегой там завис-та? — спросила воротившаяся бегемотиха, именуемая супругой. Затем она увидела блеск золотой монеты и вскрикнула, — Боги милосердные!
