— Я служу тебе, Эткуру, — сказал Анну. — Тебе — когда Лев далеко. Я, может, не так почтителен, как твоя прежняя свита, но я служу тебе, поверь. Люди Льва, они — дома, на Юге — не понимают многих вещей, а ты понимаешь. Они ничего не видели, а ты всё видел. Они — Старшие Прайда и сам Лев — думают, что можно уехать из своей страны надолго, общаться с чужими — и не измениться, но ты же понимаешь, что мы меняемся, брат?
— Говори, говори, — кивнул Эткуру. Оценив напряжённое, настороженное внимание в его тоне и взгляде, Анну почувствовал себя увереннее.
— Я смотрю вокруг — и думаю, — продолжал он. — Барсята умеют читать и пишут письма — сами. Если Ча напишет письмо Снежному Барсу, Барс прочитает исключительно то, что Ча хотел сказать. Им не нужны посредники. Их отцы так с самого начала поставили: любая речь, хоть на бумаге — из губ в уши. А у нас?
— Писать — скучно, — сказал Эткуру. — Львят никто не заставляет. Львят учат воевать, а не писать.
— Чтобы писать, надо думать, — продолжал Анну. — А если начинаешь думать, думаешь вот о чём. Элсу — двадцать шестой. А ты — пятый. Зачем Прайду столько Львят Льва? Лев будет только один — а остальным надлежит грызть кости, когда он будет есть мясо. Львята Льва и Львята Львят — только солдаты, а Лев будет один. Холту. Первый. Вроде бы, его чему-то учили бестелесные — и ещё, если я верно помню, Тэкиму. На всякий случай, наверное. Если Творец заберёт Холту до времени. А все прочие посмеивались над этими глупостями — и развлекались боями и скачками…
Эткуру повернулся навстречу мокрому ветру. Молчал. Думал — и после долгой паузы сказал:
— А почему Лев послал сюда меня, а не Тэкиму? Если я — солдат, только солдат — и всё? Это же — важная миссия! Честь Прайда!
Анну тронул его руку выше локтя.
— Твоё дело, в конечном счёте — прикончить Элсу, брат. Ты ведь хочешь его убить? Злишься на него? Лев в письмах злит тебя, из-за Элсу мы торчим здесь, в холод, среди чужих… Если северяне покажут тебе Элсу, ты убьёшь его — и всему конец. А может, он сам умрёт, пока тянется эта канитель…
— Не понимаю, — сознался Эткуру.
— По-настоящему Льву нужны здесь глаза бестелесных, — сказал Анну. — Они шляются за нами везде, слушают разговоры, оценивают всё, что слышат — и, верно, прикидывают, как ответить на вопросы Льва. Но с ними бы ни за что не стали разговаривать язычники: для них бестелесные — мразь, хуже трофеев.
— Что они решают? — прошептал Эткуру. — Что они могут решать?
— Всё. Быть ли войне. На что годятся северяне. И может ли Лев нам с тобой доверять, брат. Это тоже зависит от них. Может, они пишут доносы.
— О твоём приятельстве с Ча? — Эткуру невольно усмехнулся.
— А ты куда ходил без волков, брат?
— Ник-дылда показывал мне лошадей Снежного Барса. Что ж такого?
— Ник не так позорен, как Ча, да? — спросил Анну, невольно подражая насмешливому тону Ар-Неля.
— Я не хочу его в постели! — рассмеялся Эткуру.
— Но он показывает тебе лошадей и обещал женщину. Добивается твоей дружбы. Зачем?
Эткуру промолчал.
— Все делают что-то зачем-то, — сказал Анну. — Нас используют, брат. Мы — глаза и уши, а думают и решают бестелесные. Мы — руки, которыми Лев убьёт Элсу — а я не хочу убивать Элсу, брат! Он — несчастный мальчишка, попавший в беду, которого Лев назвал корнем всех несчастий, чтобы его бестелесные увидели дворец Снежного Барса! У нас тут нет никого. Даже волки не мои, а Льва — почему мне не позволили взять своих волчат?
Эткуру отвернулся, обхватив себя руками. Анну обнял его за плечо.
— Я люблю тебя, брат, и верен тебе — потому что нам с тобой нечего делить. Но я, знаешь, зол на Старший Прайд. Не хочется быть игральной костью, а ещё, знаешь, брат — не хочется быть вещью.
— Почему — вещью?! — Анну ждал, что Эткуру взбесится от самой постановки вопроса, но он спросил, как спрашивает о непонятном ребёнок — скорее, обескураженно, и с той внутренней болью, которую с некоторых пор слишком часто чувствовал сам Анну. — Если о человеке говорят, что он — вещь, значит он — раб или рабыня. Почему — мы? Львята?
— Знаешь, почему наших рабов и рабынь так втаптывают в грязь? Чтобы мы чувствовали, что рядом многим гораздо хуже, чем нам. Рядом с рабыней — нам прекрасно, верно? А рядом со свободными, брат?
Эткуру обтёр ладонью мокрое лицо.
— Да чем мы не свободные? Выше Прайда — вообще нет!
— Да, выше Прайда! А Прайд — это Лев и Старшие. Не мы. Если мы дома — у нас нет даже воли, есть Закон Прайда, Истинный Путь, а больше ни о чём думать нельзя. Да что — в голову не приходит думать!
— Да о чём думать, во имя Творца, брат?!
— У меня была рабыня, я её хотел. Она умерла — и я думаю: она умерла, потому что её бросили одну во время метаморфозы. Она была молоденькой девчонкой, ей было больно, страшно — а её бросили… Я о ней жалею, брат…
— Подумаешь! — Эткуру презрительно скривился. — У меня было, может, десятка два рабынь. И что? Подумаешь, одна…
