Поющая кровь полностью

— Это будет сегодня. Неизвестно только, в какое время.

— Ты что, колдунья, чтобы знать это?

Она посмотрела на него снисходительно, затем вытерла свои израненные руки о тунику и отошла. Еще нужно было много работать, двигать камни. Ей также предстояло совершить свои собственные приготовления. Отвечать на глупые вопросы совсем не было времени.

Чтобы знать, когда может появиться Кел, не требовалось никакой магии. Она прекрасно знала своего сына, видела, что им движет бешеная решимость. К тому же она изучила его карту вдоль и поперек. По ней легко было определить все расстояния и время, за которое их можно преодолеть.

Несколько дней назад Кел попытался применить свои колдовские силы, чтобы противостоять ее грозе. Она чувствовала, как в ее мозгу и сердце толчками отдавались его усилия. Впрочем, внезапно эта пульсация прекратилась, и тогда она поняла, что ему не удалось справиться с ливнем и молниями.

Она также уверена, что ее сын ничуть не изменился, а значит, развернул своих людей и отправился объезжать горы по длинному пути. Он слишком нетерпелив, чтобы пережидать подобную грозу, которую она наслала. Он не привык ждать, предпочитая действовать. Таков характер ее сына. Он будет безжалостно подгонять самого себя и своих людей, почти без отдыха, забыв о еде и сне, но доберется до башни сегодня.

Она знала это.

На самом деле она очень на это рассчитывала. Кел появится здесь с обессиленным войском, не подозревая о том, что его ждет.

Я любила тебя когда-то, — мысленно обратилась она к сыну. — Прости за то, что я должна сделать.

Затем она встряхнула головой, с горечью осознав, куда завели ее мысли.

— Вспомни о Кимоне и Кириги, — сказала она вслух. — Вспомни о Соушейне. Вспомни о Лико и Джемейне, и Периканте, Орике и Клеомене…

Терлик потрогал ее за плечо:

— Что ты там бормочешь? — Он склонился над ней, вглядываясь в ее лицо. Пальцем утер слезинку, выступившую в уголке ее глаза. — Что с тобой? — встревоженно спросил он.

Она замигала, затем взглянула на разбитый камень, который держала двумя руками. Глубоко и тяжело вздохнула, подождала, пока один из солдат не освободит ей путь, и бросила камень на выросшую груду.

— Все хорошо, правда хорошо, — ответила она, слегка потирая разодранные ладони.

Он взял ее руки и стал их рассматривать.

— Пусть другие заканчивают здесь без тебя, — предложил он. — У тебя найдется еще много работы, когда все будет готово.

— Так же как у всех, — возразила она. — Сражаться — чертовски тяжелое дело, а убивать — и того тяжелее. Никто сейчас не должен отдыхать, пока не покончим с этим.

— И все-таки ты сделаешь передышку, прямо сейчас, — настаивал он, беря мех с водой у одного из солдат. — Вот, попей.

Она с благодарностью взяла воду и сделала большой глоток. Это смыло пыль в ее горле, но и напомнило о колодце в Дакариаре — и о Лико.

Именно так, — гневно подумала она. — Не отпускай от себя это воспоминание, и все другие также. Ожесточи свое сердце. Пусть они затмевают то обстоятельство, что он по-прежнему твой сын, которого ты собираешься предать.

Но ведь это не предательство, — спорила она сама с собой.

Она еще раз жадно попила, потом заткнула мех пробкой и вернула Терлику. Когда он брал его из ее рук, она схватила его за запястье:

— Скажи, а ты мог бы сделать то, что необходимо, если бы это был твой родной сын?

Глаза роларофца резко сузились, на какое-то мгновение ей вдруг стало страшно, что он видит ее насквозь. Она вспомнила, что Терлик был узником Кела. И задавать ему подобный вопрос нечестно.

— Ты любишь Келед-Зарем? — спросил он, когда к нему вернулся голос. — Любила ли ты мужа и младшего сына? — Терлик погладил ее пальцами по щеке. Это прикосновение было легким, как перышко, но означало очень многое. — Тебе ведь нелегко сейчас, так?

— И не должно быть легко, — ответила она просто. — Он же мой первенец.

Скользнув рукой к ее подбородку, Терлик слегка запрокинул ей голову. Большим пальцем он поглаживал уголок ее рта.

— И ты любишь его, несмотря ни на что, — закончил он ее мысль. Его голос стал тихим, он говорил почти шепотом. — Но если ты не остановишь его, он окончательно уничтожит все, что ты любишь. Он уже убил отца и брата, и я знаю, как обливается кровью твоя душа при мысли о Соушейне и Дакариаре, это видно по твоим глазам, когда речь заходит об этих городах. — Он подошел еще ближе и мягко приобнял ее одной рукой. — И сколько это будет продолжаться, прежде чем он уничтожит в конце концов и тебя? Пускай не физически, но душу твою? — Он приблизил к ней свое лицо и обнял так, как будто хотел согреть и защитить.

Она высвободилась из его рук. Он был нежен, желая утешить, но в душе ее бушевала война, которую нелегко остановить.

— У меня ужасное предчувствие, — тихо сказала она, — будто во всем этом есть очень много такого, чего мы не понимаем.