В полночь уже всех женщин без исключения отправили подпирать стены: волынщики во всю мочь заиграли «Кейбер Фейд», и пошел танец всерьез. Потом всю свою жизнь, стоило ей заслышать звук волынки, Мэгги вновь мысленно переносилась в этот сарай. Довольно было и взмаха клетчатой юбки; как во сне, слились в единой гармонии звуки и краски, живая жизнь, стремительность и сила – и все это, пронзительное, колдовское, неизгладимое, осталось в памяти навсегда.
На пол легли скрещенные мечи, и двое, одетые в цвета клана Мак-Доналда из Слита, вскинули руки над головой, кисти рук затрепетали, точно у балетных танцоров, и сурово, словно остриям мечей под конец суждено вонзиться им в грудь, эти двое пошли кружить, скользить, виться среди лезвий.
Потом над высоким, дрожащим напевом волынок взлетел громкий, пронзительный вопль, зазвучала новая мелодия – «Обороняй свой край, шотландец!», оружие сгребли в кучи, и все мужчины, сколько их тут было, ринулись в хоровод, то сплетая, то разнимая руки, только развевались пестрые клетчатые юбки. Рил, стреспей, флинг – неистово буйные, стремительные шотландские танцы сменяли друг друга, топот ног по дощатому полу гулко отдавался под стрехами, сверкали пряжки туфель, и каждый раз, как начинался новый танец, кто-нибудь, запрокинув голову, испускал тот же протяжный, заливистый вопль, и ему откликались восторженным кличем десятки глоток. А женщины, забытые, стояли и смотрели.
Все кончилось уже под утро, около четырех; за дверями вместо морозной свежести Блэр-Атолла или Ская их встретило вялое отупение тропической ночи, огромная тяжелая луна лениво тащилась по блестящей пустыне небес, и все дышало зловонными мангровыми испарениями. Но когда Арне повез их прочь в своем пыхтящем старом «форде», Мэгги напоследок услышала замирающий жалобный напев «Цветы родных лесов», песня звала с веселого праздника домой. Домой. А где он, дом?
– Ну как, понравилось тебе? – спросил Люк.
– Понравилось бы больше, если бы я больше танцевала, – сказала Мэгги.
– Как? На силиде? Брось, Мэг! Тут полагается танцевать одним мужчинам, скажи спасибо, что мы и вам хоть немного дали поплясать.
– Мне кажется, на свете много такого, чем занимаются одни мужчины, особенно если это весело и доставляет удовольствие.
– Ну уж извини, – сухо отозвался Люк. – Я думал, тебе приятно будет малость развлечься, потому тебя сюда и взял. Мог, знаешь ли, и не брать! А раз ты не ценишь, больше не возьму.
– Ты, наверное, все равно больше не собираешься меня никуда брать, – сказала Мэгги. – Тебе вовсе незачем впускать меня в свою жизнь. Я за эти несколько часов много чего узнала, только, думаю, не то, чему ты хотел меня научить. Теперь меня уже не так легко одурачить, Люк. По правде говоря, мне это опостылело – и ты, и моя теперешняя жизнь, все!
– Ш-ш! – возмущенно зашипел он. – Мы не одни!
– Так приходи один! – резко ответила Мэгги. – Ты же со мной никогда не остаешься один, разве что на минуту!
Арне остановил машину у подножия химмельхохского холма, сочувственно улыбнулся Люку:
– Валяй, приятель, проводи ее наверх, я тут обожду. Спешить некуда.
– Я говорю серьезно, Люк, – сказала Мэгги, едва они отошли настолько, что Арне не мог слышать. – Всякому терпению приходит конец, понятно тебе? Я знаю, я дала обет быть послушной женой, но ведь и ты дал обет любить меня и заботиться обо мне, выходит, мы оба солгали! Я хочу вернуться домой, в Дрохеду!
«И ее две тысячи фунтов в год больше не будут поступать на мой банковский счет», – подумал Люк.
– Что ты, Мэг! – беспомощно сказал он. – Послушай, миленькая, это же не навек, верно тебе говорю! А нынешним летом я возьму тебя с собой в Сидней, даю слово О’Нила! В доме у тетки Арне освободится квартирка, мы с тобой сможем там жить целых три месяца, чудно проведем времечко! Ты потерпи, обожди немного, я еще годик поработаю рубщиком, и тогда мы купим землю и заживем своим домом, ладно?
Лунный свет упал на его лицо, казалось, он так искренне огорчен, встревожен, полон раскаяния. И так похож на Ральфа де Брикассара…
И Мэгги смягчилась: ей все еще хотелось от него детей.
– Хорошо, – сказала она. – Еще год. Но я ловлю тебя на слове, Люк, ты обещал взять меня в Сидней, смотри не забудь!
Раз в месяц Мэгги добросовестно писала матери и братьям – рассказывала про Северный Квинсленд, старательно и в меру шутила и ни разу не обмолвилась о каких-либо неладах с Люком. Все та же гордость. В Дрохеде только и знали: Мюллеры – друзья Люка, и Мэгги живет у них потому, что он постоянно в разъездах. По всему чувствовалось, что Мэгги искренне привязана к этим милым людям, и в Дрохеде за нее не тревожились. Огорчало одно: отчего она никогда не навестит своих? Но не могла же она им написать, что у нее нет денег на дорогу, ведь тогда пришлось бы объяснить, как несчастливо сложилась ее семейная жизнь с Люком О’Нилом.
