– В этом вопросе церковь непреклонна, доктор. Она не допускает никакого выбора. Нельзя погубить младенца ради спасения матери, и нельзя погубить мать ради спасения младенца. – Он ответил доктору Смиту такой же недоброй улыбкой. – Но если бы до этого дошло, доктор, я сказал бы вам без колебаний: спасите Мэгги и черт с ним, с младенцем.
Доктор Смит изумленно ахнул, рассмеялся и хлопнул архиепископа по спине.
– Да вы молодчина! Будьте спокойны, я не разболтаю, что вы сказали. Но пока что ребенок жив, и, по-моему, сейчас нет никакого смысла его убивать.
А Энн подумала: «Хотела бы я знать, что бы вы ответили, архиепископ, если бы это был ваш ребенок».
Часа через три, когда предвечернее солнце уже печально клонилось к окутанной туманом громаде горы Бартл-Фрир, доктор Смит вышел из спальни.
– Ну вот, кончилось, – сказал он, явно довольный. – У Мэгги еще много всякого впереди, но, даст Бог, все будет хорошо. А родилась девчонка, тощенькая, слабенькая, всего пяти фунтов весом, до безобразия головастая и с бешеным нравом, под стать ее огненно-рыжим волосам. Я в жизни еще не принимал такого огненно-рыжего младенца. Эту кроху даже топором не прикончишь, я-то знаю, я почти что попробовал.
Сияющий Людвиг откупорил давно припасенную бутылку шампанского, наполнил бокалы, и все пятеро – священник, врач, акушерка, фермер и его калека жена стоя выпили за здоровье и счастье молодой матери и громко вопящего злонравного младенца. Было первое июня, первый день австралийской зимы.
На смену акушерке приехала сиделка, она должна была оставаться в Химмельхохе, пока Мэгги не окажется вне опасности. Врач и акушерка отбыли, а Энн, Людвиг и архиепископ пошли взглянуть на Мэгги.
На этой двуспальной кровати она казалась такой крохотной, такой худенькой, что архиепископу Ральфу пришлось запрятать в дальний уголок памяти еще и эту боль – позднее надо будет извлечь ее на свет, и обдумать, и стерпеть. «Мэгги, бедная моя, исстрадавшаяся, потерпевшая крушение Мэгги… я всегда буду тебя любить, но я не могу дать тебе того, что дал, хоть и против своей воли, Люк О’Нил».
А причина всего – крикливый комочек мяса – лежала в плетеной колыбели у дальней стены и знать не знала тех, что обступили ее и разглядывали. Новорожденная сердито кричала, кричала без умолку. Наконец сиделка подняла ее вместе с колыбелью и унесла в комнату, которая отныне стала детской.
– Что-что, а легкие у нее здоровые, – сказал архиепископ Ральф, сел на край кровати и взял бескровную руку Мэгги в свои.
– По-моему, жизнь ей не очень понравилась, – улыбнулась в ответ Мэгги. «Как он постарел! По-прежнему крепкий и стройный, но как будто прожил сто лет». Мэгги повернула голову к Энн и Людвигу, протянула им свободную руку: – Милые, добрые мои друзья! Что бы я делала без вас? А от Люка нет вестей?
– Пришла телеграмма, он очень занят, приехать не может, но шлет вам наилучшие пожелания.
– Очень великодушно с его стороны, – сказала Мэгги.
Энн быстро наклонилась, поцеловала ее в щеку.
– Мы пойдем, дорогая, не будем мешать. Уж наверно вам с архиепископом есть что порассказать друг другу. – Энн оперлась на руку мужа, пальцем поманила сиделку: та изумленно разглядывала священника, будто глазам своим не верила. – Пойдемте, Нетти, выпейте с нами чаю. Если вы понадобитесь Мэгги, его преосвященство вас позовет.
– Как же ты назовешь свою крикунью дочку? – спросил архиепископ, когда дверь затворилась и они с Мэгги остались вдвоем.
– Джастина.
– Очень хорошее имя, но почему ты его выбрала?
– Вычитала где-то, и мне понравилось.
– Она нежеланный ребенок, Мэгги?
Мэгги страшно осунулась, на исхудалом лице остались, кажется, одни глаза; глаза эти, кроткие, затуманенные, тихо светились, в них не было ненависти, но не было и любви.
– Наверное, желанный. Да, желанный. Я столько хитрила, чтобы заполучить ее. Но пока я ее носила, я к ней никаких чувств не испытывала, только и чувствовала: я-то ей нежеланна. Мне кажется, она никогда не будет моим ребенком или дочерью Люка, она будет ничья. Мне кажется, она всегда будет сама по себе.
– Мне пора, Мэгги, – негромко сказал Ральф.
Ее глаза холодно блеснули, губы искривила недобрая гримаса.
– Так я и знала! Забавно, как мужчины всегда спешат удрать от меня и забиться в щель!
Он поморщился:
– Не надо так зло, Мэгги. Мне невыносимо уехать и помнить тебя такой. Прежде, что бы с тобой ни случилось, ты всегда оставалась милой и нежной, и это было мне в тебе всего дороже. Не изменяй себе, пусть все, что произошло, тебя не ожесточит. Я понимаю: наверное, это ужасно, что Люк так невнимателен, даже не приехал, но не изменяй себе. Тогда бы ты перестала быть моей Мэгги.
Но она все смотрела на него чуть ли не с ненавистью.
