Ему тоже надоело – не то чтобы жить, надоели маска вечной сдержанности, безжалостный климат Австралии и то, что нет друзей, нет людей душевно близких, и сам себе он надоел. В гостиной был полумрак, его почти не рассеивала высокая керосиновая лампа под абажуром бесценного рубинового стекла, и от прозрачных алых теней в упрямом лице Мэри Карсон проступало нечто совсем уже дьявольское. У отца Ральфа побаливали ноги и спина, давным-давно он так много не танцевал, хотя и гордился тем, что следит за новейшими причудами моды. Ему уже тридцать пять, он приходский священник в глубокой провинции, а много ли это в иерархии католической церкви? Карьера его не успела начаться – и уже кончена. Ох уж эти мечты юности! У него не хватило стойкости в час испытания. Но никогда он не повторит такой ошибки. Никогда, ни за что…
Он беспокойно покачал головой, вздохнул – что толку об этом думать. Случая больше не представится. Пора посмотреть правде в глаза, пора уже расстаться с надеждами и мечтами.
– Помните, Ральф, я вам сказала – моя возьмет, я вас побью вашим же оружием?
Сухой старушечий голос ворвался в его раздумья, навеянные усталостью. Он посмотрел на Мэри Карсон и улыбнулся.
– Дорогая Мэри, я никогда не забываю ни одного вашего слова. Просто не знаю, что бы я делал без вас эти семь лет. Ваше остроумие, ваше лукавство, ваша проницательность…
– Будь я помоложе, я бы вас заполучила другим способом, Ральф. Вам вовек не понять, до чего мне хотелось скинуть с плеч лет тридцать. Если б ко мне явился дьявол и предложил – продай мне душу и стань опять молодой, я бы мигом согласилась и ничуть не пожалела бы о сделке, как этот старый осел Фауст. Да только нет его, дьявола. Меня, знаете ли, ничто не убедило, будто Бог и дьявол на самом деле существуют. Ни разу не видела ни малейших доказательств. А вы?
– И я не видел. Но это убеждение опирается не на доказательства, Мэри. Оно опирается на веру, вера – вот на чем стоит католическая церковь. Если нет веры – нет ничего.
– Весьма непрочная основа.
– Возможно. Думаю, верить способен каждый. Признаюсь, я вынужден постоянно с собою бороться, дабы веру сохранить, но никогда я не сдамся.
– С удовольствием разбила бы вас в пух и прах.
Синие глаза его смеялись, при этом свете они казались серыми.
– Дорогая моя Мэри, что-что, а это я хорошо знаю!
– А знаете ли почему?
Бесконечная нежность украдкой подобралась к нему и, пожалуй, проникла бы в душу, но он яростно воспротивился.
– Знаю, Мэри, и, поверьте, мне очень жаль.
– Много ли женщин любило вас, не считая вашей матери?
– А я не знаю, любила ли меня моя мать. Во всяком случае, под конец она меня возненавидела. Почти все женщины меня ненавидят. Напрасно меня не окрестили Ипполитом.
– Ого! Это мне многое объясняет.
– А что до других женщин, пожалуй, только Мэгги… Но она еще совсем девочка. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что сотни женщин меня желали, но любили?.. Сильно сомневаюсь.
– Я вас любила, – с волнением сказала она.
– Нет, не любили. Я оказался вызовом вашей старости, только и всего. Одним своим видом я вам напоминаю о том, что вам в ваши годы уже недоступно.
– Ошибаетесь. Я вас любила. Еще как! Вы что думаете, раз я стара, стало быть, уже не могу любить? Так вот, преподобный отец де Брикассар, я вам кое-что скажу. Запертая в этом дурацком теле, как в тюрьме, я еще молода – еще способна чувствовать, и желать, и мечтать, и еще как бунтую, и злюсь на свои оковы, на свое тело. Старость – самое жестокое мщение, которое на нас обрушивает мстительный Бог. Почему он заодно не старит и наши души? – Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, оскалила зубы в угрюмой усмешке. – Мне, конечно, прямая дорога в ад. Но сначала, надеюсь, мне удастся высказать Господу Богу, до чего он жалкое, злобное ничтожество!
– Вы слишком долго вдовели, Мэри. Господь предоставил вам свободу выбора. Вы могли снова выйти замуж. И если вы предпочли замуж больше не выходить и потому страдали от одиночества, эту участь вы избрали сами, Бог тут ни при чем.
Она молча изо всех сил вцепилась в ручки кресла; не сразу ее немного отпустило, и она открыла глаза. В свете лампы они красновато сверкнули, но не от слез; то был какой-то жесткий, режущий блеск. У отца Ральфа перехватило дыхание, ему стало жутко. Настоящая паучиха!
– Ральф, у меня на бюро лежит конверт. Дайте его сюда, пожалуйста.
Опасливо, с ноющим сердцем, он поднялся, взял письмо, с любопытством на него взглянул. На лицевой стороне конверта никакой надписи, но он запечатан как положено, на красном сургуче оттиснута печать Мэри Карсон – знак Овна и прописное «Д». Отец Ральф подошел и протянул ей конверт, но она не взяла и только махнула ему, чтобы сел на свое место.
