«Да, старуха права. Подделка, подделка во всем. Не священник и не мужчина. Только хотел бы понять, как быть мужчиной и священником. Нет! Не тем и другим! Священник и мужчина не могут существовать в одном лице – если ты мужчина, значит, не священник. Почему, почему я когда-то запутался в ее паутине? Она ядовита, я и не догадывался, что яд так силен. Что в этом письме? Это очень в духе Мэри – подкинуть мне приманку! Много ли она знает или о многом лишь догадывается? А что тут знать, о чем догадываться? Только пустота и одиночество. Сомнения, тоска. Всегда тоска. Но ты ошибаешься, Мэри. Я вполне мог бы взять женщину. Просто я отказался от желания, годы потратил – и доказал себе, что с желанием можно совладать, подавить его, обуздать, ибо желание присуще мужчине, а я – священник».
На кладбище кто-то плачет. Конечно, Мэгги. Больше никому это и в голову не придет. Отец Ральф приподнял полы сутаны и перешагнул через кованую невысокую ограду – этого не миновать, на сегодня он еще не распрощался с Мэгги. Раз уж пришлось объясняться с одной из двух женщин, вошедших в его жизнь, неизбежно объяснение и с другой. К нему возвращалась обычная насмешливая отрешенность – вот чего она не могла лишить его надолго, старая паучиха. Злобная старая паучиха. Да сгноит ее Господь. Да сгноит ее Господь!
– Мэгги, милая, не плачь, – сказал он, опускаясь рядом с ней на росистую траву. – На, возьми, ручаюсь, у тебя нет с собой порядочного носового платка. С женщинами всегда так. Возьми мой и вытри глаза, будь умницей.
Она взяла платок и послушно утерла слезы.
– Ты даже не сменила свой наряд. Неужели ты сидишь тут с полуночи?
– Да.
– А Боб и Джек знают, где ты?
– Я им сказала, что иду спать.
– Отчего ты плачешь, Мэгги?
– Вы со мной весь вечер не разговаривали.
– А! Так я и думал. Ну-ка, посмотри на меня.
На востоке тьма начинала рассеиваться, там уже сквозил жемчужный свет, в Дрохеде загорланили первые петухи, приветствуя зарю. И он видел – даже от долгих слез не потускнели эти чудесные сияющие глаза.
– Мэгги, сегодня вечером ты была самая красивая, всех девушек затмила, а кто же не знает, что я бываю в Дрохеде чаще, чем требуется. Я – священник и потому должен быть выше подозрений, примерно как жена Цезаря, но, боюсь, не всегда мысли у людей столь чисты. Для священника я еще не стар и недурен собой. – Он представил себе, как приняла бы Мэри Карсон эту скромную самооценку, и беззвучно засмеялся. – Прояви я к тебе хоть на грош внимания, об этом в два счета заговорил бы весь Джилли. Уже гудели бы телефонные провода по всей округе. Понимаешь, что я хочу сказать?
Мэгги покачала головой; светало, и ее короткие кудряшки золотились с каждой минутой все ярче.
– Ну, ты еще молода и не знаешь, как оно бывает, но надо же тебе учиться, и почему-то всегда учить тебя приходится мне, верно? Так вот, я хочу сказать, люди станут говорить, что я внимателен к тебе как мужчина, а не как священник.
– Отец Ральф!
– Ужасно, правда? – Он улыбнулся. – Уверяю тебя, именно так и скажут. Пойми, Мэгги, ты уже не ребенок, ты взрослая девушка. Но ты еще не научилась скрывать, как хорошо ко мне относишься, и если бы я при всех подошел и стал с тобой разговаривать, ты бы смотрела на меня такими глазами, что люди неправильно бы это поняли.
Мэгги как-то странно смотрела на него, и внезапно взгляд ее стал непроницаемым, она резко отвернулась, и теперь отец Ральф видел только ее щеку.
– Да, понимаю. Очень глупо, что я раньше не понимала.
– А теперь не пора ли тебе домой? Дома, наверное, все еще спят, но, если кто-нибудь поднимется в обычный час, тебе сильно попадет. И нельзя говорить, что ты была тут со мной, Мэгги, даже своим родным ты не должна это говорить.
Она встала и в упор посмотрела на него:
– Иду, отец Ральф. Только жаль, что они не знают вас лучше, тогда бы про вас нипочем так не подумали. Вы ведь ничего этого чувствовать не можете, правда?
Почему-то ее слова больно задели, ранили до глубины души – так глубоко не проникали самые язвительные колкости Мэри Карсон.
– Да, ты права, Мэгги. Ничего этого я не чувствую. – Он вскочил на ноги, криво усмехнулся. – Наверное, скажи я, что хотел бы чувствовать, тебе это показалось бы странным? – Он провел рукой по лбу. – Нет, ничего подобного я не хочу! Иди домой, Мэгги, иди домой!
Лицо у нее стало грустное.
– Спокойной ночи, отец Ральф.
Он взял ее руки в свои, наклонился, поцеловал их.
– Спокойной ночи, Мэгги, милая.
Он смотрел ей вслед – вот она идет среди могил, вот перешагнула через низкую ограду; в этом платье, расшитом розовыми бутонами, она – само изящество, грация, сама женственность и словно вышла из сказки. Пепел розы. «Очень подходящее название», – сказал он мраморному ангелу.
Когда он шагал через лужайку обратно, автомобили, рокоча моторами, уже отъезжали; праздник наконец-то кончился. В доме музыканты, шатаясь от рома и усталости, укладывали свои инструменты, измученные горничные и нанятые на этот вечер помощницы пытались хоть немного навести порядок. Отец Ральф укоризненно покачал головой.
