Захожу в вагон метро вся запыхавшаяся, сразу расстегиваю пуховик и стягиваю шапку. На меня снова пялятся, но мне глубоко плевать. Они пробовали спускать по пандусу огромную коляску с ребенком внутри? Вот и нечего обдавать меня презрительным взглядом! У меня тяжелые дни!
От меня разит по́том и самое ужасное, что даже я сама это чувствую. Не стоило натягивать дурацкий костюм с начесом под пуховик. Зима зимой, но физическая нагрузка в виде коляски разогрела каждую мышцу.
Сажусь на освободившееся возле самых дверей место, придвигаю коляску поближе. Заглядываю внутрь — Марс спит без задних ног. Все такой же смешной с толстыми щеками, выглядывающими из шапки и маленьким сопящим носиком.
Надеюсь, он не спарится в своем обмундировании. Я вот чувствую себя слегка сваренной на пару брокколи. Откидываюсь на сиденье, кидаю взгляд на собственное отражение в темных окнах вагона. Рука тянется пригладить волосы, немного прочесываю их, но сильно лучше не становится. Обмахиваюсь злополучной шапкой, ища глазами схему метро. Мало того, что до него добиралась добрых сорок минут по нечищеным тротуарам, так теперь пилить через всю оранжевую ветку, чтобы в итоге сделать еще две пересадки.
Еще раз: Бутово — очень странный выбор.
Когда я, наконец, достигаю цели, меня накрывает дикая усталость. Почти у самого бабушкиного дома я вспоминаю, что так ничего сегодня и не поела. Обезболивающее перестало действовать, шрам ноет, голова раскалывается. Я чувствую такую слабость, что, кажется, завалюсь в ближайший сугроб, не дойдя всего ничего. Но видя цель — старенькую панельку со свежевыкрашенным подъездом, беру себя в руки.
Очень вовремя из подъезда выходит девочка с собакой на поводке, и я проскальзываю внутрь.
Ну как проскальзываю, шумно и неповоротливо пытаюсь придерживать дверь и затолкать огромную бандуру в подъезд. Но главное испытание — это старый маленький лифт, в который эта гребаная современная коляска не влезает. Поэтому на последнем издыхании я затаскиваю себя и ребенка в громоздком транспортном средстве по лестнице на третий этаж и останавливаюсь у родной двери. Глаза начинает щипать от облегчения. Наконец-то я дома.
Только в такие моменты понимаешь, как, черт возьми, важно иметь дом.
Звонок возле двери закрашен белой краской, как и остальные на площадке, и я с удивлением отмечаю, что здесь недавно был ремонт. За все тридцать лет, что я здесь жила и приживала, кажется, это первый. Вдавливаю кнопку звонка, она хрустит под пальцами, словно ее давно не нажимали. Слышу с той стороны знакомый перезвон, от которого привычно дергаюсь, но дверь никто не открывает.
Я предполагала, что сестра на работе, но Славик-то, протирающий штаны за компом, сколько я его помню, должен быть дома. На него вся надежда.
Продолжаю вжимать звонок в стену, надеясь на то, что он просто в наушниках и скоро сквозь рев его перестрелок прорвется шумом извне, но напрасно. В квартире тишина.
Ну и что теперь делать?
Прислоняюсь спиной к двери и начинаю медленно по ней сползать. Я могу подождать. Рано или поздно кто-то явится. Возвращаться назад ни с чем, после того, какой путь я преодолела, сейчас кажется просто немыслимым.
И пугающим.
Меня до чертиков пугает Миша и то, как ловко он мной манипулировал. Меня пугает то, что он мне еще не рассказал, то, какими на самом деле были наши отношения. Но больше всего меня пугает, что я лишилась своей виртуозной чуйки на мужиков. Ни разу не почувствовала, что он мне врет или что он опасен.
Хотя в последнее все еще не верю. То накрученная до максимума реакция на слова соседки-неформалки «так и думала, что все этим кончится». Нет, мой муж категорически не из этой породы мужчин с вольными руками. Вспомнить только, как мягко он гладил меня по голове, пока я не заснула. Просто он… скрытный. И явно имеет свои мотивы.
А я вот это все не люблю.
Со мной нужно в лоб и без увертываний. Ненавижу все эти привычные обществу игры в молчанку, намеки и манипуляции чувствами.
Я громко вздыхаю, расстегивая ворот пуховика. Если моя задумка не увенчается успехом, мне придется вернуться в ту квартиру. К нему. Но думать об этом сейчас не хочется, я пытаюсь мыслить оптимистично.
В коляске просыпается Марсель. Сначала негромко кряхтит и ворочается, а потом привычно оглашает округу своим ором. Я с трудом встаю с пола и заглядываю в коляску. Черт, он весь красный. Наверное, изжарился в трех слоях одежды.
Расстегиваю его комбез, развязываю шапочку.
— Вот так лучше, да, Марс? — пытаюсь заговорить его, чтобы отвлечь от криков.
Боже, где же его соска?
Ощупываю рукой матрасик под ним и вытягиваю пустышку. Выглядит довольно чисто… А я твердо уверена, что ребенка нужно знакомить с бактериями, так что почти без зазрения совести пихаю ему ее в рот. Марсель замолкает и упирает в меня две своих зеленовато-серых бусинки.
