Миша выпускает из своего железного обхвата мой локоть и поворачивается к коляске. С опытом бывалого папашки ловко разворачивает коляску на месте и катит в сторону дороги. Но все его движения все равно кажутся нервными и отрывистыми.
Я семеню позади, стирая злые слезы с щек. Я сейчас не в той форме, чтобы защищаться. Особенно, когда должна нападать.
Мы доезжаем до соседнего дома, бело-рыжего, который я, оказывается, прошла, и поворачиваем к подъезду.
— Как ты меня нашел? — сухо интересуюсь в напряженную спину.
— Пошел искать по дворам, как идиот. Что с твоим телефоном? — оборачивается на меня и стреляет таким взглядом, что меня снова начинает колотить, как от холода.
— Я потеряла его, — признаюсь с отчаянием. — Всю квартиру перерыла.
— Я заметил.
Миша прикладывает ключ от домофона к двери и снова поворачивается ко мне.
— Подержи, — распахивает железную дверь подъезда.
Я придерживаю ее, пока муж затаскивает коляску через металлический порожек и восхищаюсь, как четко у него это выходит. Оказывается, это нужно было делать спиной вперед, а не выделывать немыслимые гимнастические фокусы с упором ногой в дверь и позой собаки мордой вниз.
Мы заходим в лифт, я ловлю очередной недовольный нахмуренный взгляд и отворачиваюсь, давая понять, что злюсь на него. Он же не совсем идиот, должен понять, что просто так жены не исчезают из квартиры на полдня?
В полной тишине мы заходим в квартиру, закатываем коляску. Миша быстро скидывает ботинки и куртку, вынимает Марселя и несет в комнату.
Я неспешно расправляюсь с кроссовками, хоть и утепленными, но довольно короткими, чтобы считаться по-настоящему зимней обувью. И хватило же ума купить такие с маленьким ребенком. Вешаю пуховик на плечики в шкаф и аккуратно пробираюсь в детскую комнату. Миша как раз разминирует бомбу в виде нашего сына, вынимая его из комбинезона, и перекладывает с дивана в его кроватку. Я не могу не заметить, что комната вернулась в исходное состояние чистоты. Неужели этот огромный угрюмый мужчина и на такие подвиги способен?
Миша разворачивается ко мне и ловит мой взгляд своим. Безмолвным и осуждающим. Я роюсь в памяти, чтобы воскресить воспоминание, почему должна на него злиться. Очень-очень злиться. Но, честно говоря, усталость накатила такой волной, что ни вспоминать, ни тем более говорить о чем-то, совершенно не хочется.
Только в кровать и покоя.
Но усталость настолько сильна, что даже отодрать себя от этого дверного проема и сделать несколько шагов к спальне и большой, манящей кровати — кажется слишком большим испытанием. Тем более, когда такой тяжелый взгляд пригвождает тебя к месту.
Йети-муж отрывается от детской кроватки, которую качал по инерции, и делает решительные шаги ко мне. Как огромная чудовищная лавина, глядя на которую тебя парализует. За мгновение до нашего столкновения мое сердце подскакивает и останавливается от ужаса, чтобы потом забиться в сумасшедшем припадке, когда этот большой человек заключает меня в объятия.
— Маруся, Маруся, — Миша выпускает эти слова горячим облачком мне в волосы, продолжая крепко сжимать руками. Крепко, но очень бережно. Словно успокаивает маленького провинившегося ребенка, который не понимает, что натворил. — Ты не можешь так делать. Просто нельзя, — произносит, словно в подтверждение.
Я несмело поднимаю руки и обхватываю широкую спину мужа. Ужасный на вид свитер оказывается очень мягким и теплым. Глубоко втягиваю воздух, чтобы почувствовать такой необычный мужской запах с примесью дерева. Он меня успокаивает. Каждая косточка в теле обмякает и ноги, наконец, подкашиваются. Миша ловит меня и крепче прижимает к себе. А затем, будто миллисекунду спустя, я оказываюсь у него на руках, положив голову на его грудь.
Прикрываю глаза.
И мне почти хорошо.
Знаю, что не должно. Точно помню, что не должно. Но впервые за этот длинный тяжелый день я действительно чувствую себя спокойно.
Миша не включает свет, когда заносит меня в спальню. На память подходит к кровати, ставит одно колено на матрас и аккуратно опускает меня на прохладное покрывало. «Он и здесь прибрался» — мелькает дурацкая мысль, пока мои руки соскальзывают с его напряженной шеи.
— Ты же ничего не ела сегодня?
Я отрицательно машу головой, признавая поражение. Да, сейчас я очень похожа на того самого маленького неразумного ребенка. Ничего не ела, поперлась черти куда, черти зачем, без связи и плана Б. Заблудилась в трех соснах.
Свет из коридора подсвечивает силуэт Миши, сидящего на краю кровати, и слепит мне глаза. Может, поэтому они снова слезятся?
— И лекарства не пила? — убирает налипшие после шапки волосы у меня со лба.
Я снова трясу головой, только сейчас осознавая, насколько сильно головная боль разрослась, когда я оказалась в тепле и безопасности квартиры. Это уже не тихое постукивание молоточков в висках, это самая настоящая каменоломня, сводящая судорогой половину лица, отдающая болью в ухо, челюсть и даже глаза.
— Так нельзя, — снова повторяет Миша, очерчивая теплой ладонью мне щеку.
Я издаю стон облегчения. Кажется, тепло облегчает боль.
— Болит?
