– Ну и хватит на первый раз, молодец какая, Дым… Справилась…
Это он говорит. А мама Толли шепчет неразборчиво и, кажется, опять называет дочкой.
Я закрываю глаза. Снова хочется спать. И я засыпаю – прямо там, в погребе, мгновенно.
А просыпаюсь уже в комнате наверху, в кровати. И никакой грозы нет, в окно солнце, мокрый свежий сад. Лучи брызжут во все стороны, загораются радостными искрами – в кувшине на подоконнике, в подвесках люстры, в чём-то маленьком, остром, зелёном…
Значок в виде перевернутой капли.
По кругу буквы. Не сразу понимаю. Это мне, мой – в честь первой сдачи энергии.
Я кручу значок в пальцах, потом кладу на подоконник так, чтобы поймать в него солнце, чтобы зелёные искры улетели на потолок…
На спинке кресла висит зелёное платье в белых разводах. Длинное, с кружевным воротничком. Очень торжественное.
Я не знала, что праздник – это богослужение.
В доме мамы Толли собралось человек двадцать. Женщины в длинных глухих платьях, похожих на моё, мужчины в тёмно-синих костюмах. У многих на груди слева, там, где сердце, горели зелёными искрами перевёрнутые капли – капли были разного размера и, наверное, отличались по ценности.
Откуда-то, может из погреба, вынули плетёные складные стулья. Я не видела их ни вчера, когда мы убирались, ни сегодня утром, когда помогала маме Толли исправлять последствия грозы. Нет, не «исправлять», тут другое слово должно быть, но я его не знаю… Короче, мы подмели, поправили и разгладили. И цветов из сада принесли – их много ветром поломало.
Стулья выстроили рядами в гостиной, так, чтобы все сидели лицом к экрану. Возле экрана, сбоку, поставили кресло – как учительский стол.
Мама Толли посадила меня в первом ряду, сама села рядом и велела не вертеться. Но я всё равно могла разглядеть других. Мужчин было больше, среди них оказался Юра, сзади, возле двери, в таком строгом синем костюме, будто на экзамене… Я хотела ему помахать, но мама Толли придержала меня за руку.
Я вдруг поняла, что некоторых знаю – например, вот ту рыжую женщину, которая сидит с другого боку от мамы Толли. Я сперва просто заметила, что они очень здорово контрастируют. Мама Толли вся светлая – и кожа, и волосы, и платье, а женщина – загорелая, рыжая, в зелёном платье с алыми цветами… А потом я вспомнила, что видела её раньше – у Экрана, она там была в синей форменной куртке, не человек, а сплошная должность…
– А чей это праздник? В честь чего?
Мама Толли не ответила, сделалось шумно от аплодисментов. Из кухни (неужели из погреба?) пришёл тот лысый старик с белой пушистой бородой. Ему похлопали, он сел в кресло, заговорил – без особенного пафоса. Что многое сделано, и, хотя впереди ещё много работы, нельзя обесценивать прожитое и пережитое. И давайте помянем тех, кто уже исполнил свой долг до конца.
На экране проступали изображения людей. С разной чёткостью, разного размера – вот что бывает, когда несколько человек одновременно вспоминают и переживают. Жалко, что я не знала, кто кого сейчас поминает. Хотя нет! На экране был ребёнок, светловолосый и светлокожий, с белыми кудрями и широким приплюснутым носом… Изображение мелькнуло и исчезло, а мама Толли плакала, закрыв лицо широким рукавом, а рыжая женщина гладила её по спине. Мне тоже надо, наверное, её гладить? Но я смотрела на экран.
Остальные изображения медленно исчезали, расплывались – как облака, которые уносит ветер. Потом все запели – мелодия была красивая, я слова почти не разобрала. Наверное, это церковный гимн.
Потом старик снова заговорил – про новые свежие силы, про что-то там ещё. Я почти дремала от жары и торжественности. Тут мама Толли меня толкнула локтем. И шепнула:
– Это твой праздник!
– Что?
– У тебя сегодня ночью была первая сдача.
И старик медленно поднялся из кресла, подошёл к нам, положил ладонь мне на голову. Рука у него была какая-то слишком холодная.
А я вдруг начала икать! От волнения и удивления. Ничего себе – мой праздник.
– Где капля? – спросил старик.
Я не поняла, это он меня спрашивает или маму Толли. Она зашарила по моему платью ладонью.
– Капелька где?
В комнате было тихо. Только я икала. И не могла толком объяснить, что значок-капля, наверное, остался на подоконнике. Мне же никто не сказал, что его надо было взять с собой. Мама Толли руками всплеснула. Старик охнул, и я не поняла, он сердится или посмеивается. Он стоял, нависая надо мной, я чётко видела его пиджак, весь в какой-то пыли, с едким лекарственным запахом.
– Я принесу! Я знаю где!
Это Юра, с последнего ряда. Он так быстро выскочил из комнаты, бросился наверх. Я не могла ничего сообразить. Я даже не знала, то, что сейчас случилось, – это что-то плохое, стыдное?
– Не к добру! – раздался знакомый голос.
Тётка Тьма! Ну конечно, кто же ещё-то!
Наверное, в доме была не заперта дверь. Тётка стояла на пороге, потом вошла и села на единственный свободный стул – Юрин, да! И теперь выкрикивала путаное, странное.
– Нельзя чужое брать! Нельзя обирать сирот! Нельзя против воли! Он-то всё видит, он-то знает, кто ему служит, а кто – притворяется!
