В общем, мама Толли боялась, что тётка Тьма испортит нам праздник. Устроит скандал, чтобы побольше эмоций забрать. Те, кто от Экрана зависимы, могут устроить драку или даже поджог, чтобы было больше впечатлений. И потом нахватаются эмоций и несутся их скорее сдавать, ловить удовольствие от слияния с Экраном. Фурсишки!
Про таких, как Тьма, есть ещё одно ругательство. Здесь это хуже нашего мата. А напрямую переводится как «людоеды». Те, кто общается с людьми, чтобы забрать их эмоции.
Вообще тут язык интересно устроен. Но, наверное, это для меня интересно, я ведь иностранка. А для тех, кто на нём всю жизнь говорит и в школе изучает правила, тут всё просто. Но когда у меня в голове слова сходятся со смыслом, я всегда так радуюсь. Будто уровень прошла! Или выиграла что-то. Надо про устройство языка у Юры спросить, он же совсем местный, всю жизнь в Захолустье. А ещё надо спросить, как это вообще получилось? Куда я деваюсь, когда живу у себя? Я здесь исчезаю? Или живу, но этого не помню?
Когда я здесь, то в нашем мире я сплю. Или лежу, глядя в одну точку, я проверяла. А что со мной происходит тут, когда я у себя?
Надо спросить у Юры… прямо сейчас, пока мы готовим дом к празднику! Как только мама Толли перестанет кричать! Уже не из-за нашей поездки к Экрану, а из-за какой-то штуки, которую Юру просили забрать, а он забыл, а сейчас за ней уже поздно!
Она кричит, и Юра снова замирает и втягивает голову. Мама Толли уходит на кухню, я тогда резко спрашиваю:
– Юра… он тебя бьёт?
Не то местоимение употребила. Не «он», а «она», глупая ошибка. От волнения, да? Здешний мир – он не только вкусный и с яркими запахами. Он разный.
Юра не смотрит на меня. Но выпрямляется и руки скрещивает на груди. И сощуривается. Поза сопротивления, защиты – подсказывает мой театральный опыт.
– Она – нет, никогда! Это же мама Толли!
– А почему ты тогда…
Не хватает слов, чтобы объяснить…
– Почему твоё тело так реагирует?
Юра отвечает… не сразу, будто ищет каждое слово в гугл-переводчике.
– Это реакция не на неё. Это делали мои… биомать и биоотец…
Мне тоже хочется проверить каждое слово в переводчике. Но я понимаю! Это так… это так подло! И я тянусь к Юре, мои руки ложатся поверх его скрещенных.
– Я тебя… Мне так… Это очень…
Слов нет. Поэтому я обнимаю, и повторяю, и немного покачиваюсь вместе с ним.
– Юра-Юра-Юра-Юра, Юра-Юра-Юра-Юра…
Имя как утешение. Как сожаление. Как признание?
Он не стряхивает мои руки, покачивается вместе со мной. Мы стоим посреди столовой, Юра лицом к окну, я – к экрану. К нашему домашнему, который направлен на большой и от него немного подзаряжается. Сейчас большой Экран ничего не показывает, ещё слишком светлое небо. А у нас тут уже сумерки, свет никто не зажигал… И на серой стене проступает белый прямоугольник. Наш маленький экран сперва мигает, а потом загорается очень ровно – подхватил мои эмоции, подсоединился.
Спокойный неяркий свет – как вечернее солнце сквозь занавеску.
Это нежность!
Когда я оказываюсь в Захолустье, тут всегда вечер. Тёплый, неяркий и негромкий. Но я ещё никогда не оставалась тут на ночь. Не спала внутри сна. Оказывается, так тоже можно! Было здорово.
Мама Толли отвела меня в комнату на втором этаже, над кухней. Здесь пахло цветами и травами, в окно были видны деревья и соседние крыши. И золотые закатные облака. Такой потрясающий вид, что я даже не сразу обратила внимание на обстановку. Кровать, зеркало, кресло, комод… Нет телевизора, ноутбука, телефона, розеток. На комоде фонарик, под потолком лампа аварийного освещения – тоскливая синеватая трубка, типа больничной. А выключателя нет. На кровати полотенце, на кресле одежда какая-то. Ночная рубашка, халат. Меня здесь ждали. А в ванной – зубная щётка. Как мило!
И у всего свой запах. Чистая ткань, мыло, лаванда – или что там кладут в бельё, когда его держат в комоде? Я хотела спросить, но вдруг зевнула. Может, от всех этих сушёных трав так хочется спать? Или от усталости? Мы весь вечер мыли, тёрли, переставляли, резали, чистили, жарили и снова мыли. Без пылесоса и блендера. Зато с разговорами. Мне кажется, я с мамой Толли сегодня вечером говорила больше, чем с мамой и папой за все месяцы после аварии. Ну о чём с ними говорить? Что они мне нового скажут? А тут другой мир, другой город, другие дела.
И завтра будет праздник.
Я не очень поняла, какой именно, мама Толли сказала про что-то новое, но так, будто я уже в курсе. Может, мне Юра должен был объяснить и не смог? А вдруг его за это накажут? Я не переспрашивала. Разливала по бутылкам горячий компот, смотрела, как тёмные ягоды медленно кружат в мутной воде… А потом меня учили делать тесто – я не знаю, у нас тоже его так делают? И мама Толли рассказывала мне про Орден Экрана Милосердия…
