– Это ты извини. Я забыл, что ты не знаешь… У нас нет того, о чем ты говоришь. Изображать эмоции, подделывать их – это преступление. Как фальшивые монеты.
Упс! Выходит, в этом мире я бы никогда не смогла влюбиться в актёра из французского мюзикла. Тут нет видео, я не смогла бы его увидеть. И тут нет театра! Совсем нет! Ни мюзиклов, ни трагедий Шекспира, ни детских ёлочных утренников. Тут это страшный грех – изображать эмоции, которых у тебя на самом деле нет. Наверное, с фотографиями тоже запрет из-за этого. Нельзя делать постановочные снимки с котиками, детьми или якобы влюблёнными…
– Юра! Но почему тогда можно картины?
– В них эмоции художника.
– Но ведь оператор тоже может передать. И фотограф, и режиссёр…
Юра махнул рукой и сшиб с кастрюли крышку. Сразу пошёл такой запах, как от варенья, и от каши, и от жаркого летнего сада… Крышка ещё бренчала на полу, а мы уже стояли над кастрюлей и черпали из неё ложками. Я никак не могла ухватить кусок абрикоса, он прилип к каше, все время сваливался. Я полезла руками, а потом у меня эта каша осталась на щеке, а Юра её снял, очень осторожно…
И как раз вот тут пришла его мама.
Она прошла на кухню с двумя большими сумками, я сразу шарахнулась, а Юра, наоборот, меня к себе потянул. Но мама только кивнула в сторону кастрюли.
– Понравилась? Вкусная? Я ещё наварю. Сынок, помой посуду, хорошо?
– Я могу! Я могу помыть!
Юрина мама точно так же выставила вперёд ладонь. Может, это жест отказа?
– Не надо. Ты мне в другом поможешь. Времени мало, а праздник скоро! Пойдём со мной!
Она отвела меня в комнату с экраном. Села в то красивое кресло, велела взять стул и сесть рядом.
Начала объяснять, не так интересно, как Юра, про то, что с маленьким экраном можно делать. Как он греет, как охлаждает, как даёт свет. Как можно лечить эмоциями в домашних условиях. Для этого надо вот так вот сесть и смотреть пристально, и думать о хорошем до тех пор, пока оно на экране не проявится… Надо увидеть на экране своё воспоминание и…
– Как там? Наверху?
Я вдруг вспомнила, что большой Экран в горах здесь иногда называют «наверху» или «за заливом», чтобы не путаться.
– Где?
Мама Юры прервала объяснения. Я рассказала про своей первый визит – как мы шли к набережной, как Юра меня посадил в кабинку, как потом выключился свет, и Тьма начала… Но меня перебил мамин вскрик. Пронзительный, не хуже, чем у Тьмы.
– Орден милосердный и все его пророки! Ах ты ж! А ну иди сюда! Ты о чём думал, а?
Я вскочила.
Мама кричала на Юру – он пришёл на её голос.
– Ты уже таскал Дым за залив?
– Нет, но… Ну… Да!
Мама резко повернулась к Юре. Он вжал голову в плечи. И я вжала – привычно, как в театральной студии научилась. Мы придумывали, как показать страх. И каким он бывает… Когда взрыв, когда ужасная новость, когда тебя хотят ударить… Вот Юра сейчас именно этого боялся, удара… Его… били?
Или он боялся каких-то её слов? Решения?
– Ты её выдернул и сразу туда повёл?
– У неё были свежие эмоции!
– Она же ничего не соображает! Как можно! А если бы она жизнь потеряла?
– Но ведь не потеряла же! Всю жизнь невозможно с первого раза!
– Даже если не всю! Даже если год или месяц! Она же не понимает, что творит. Но ты-то понимал?
Он пожал плечами. Кажется, зря я рассказала о том, что уже была наверху, за заливом. Кажется, Юра меня туда повёл без спросу. Кажется, ему теперь сильно достанется. Кажется, мои три месяца жизни… Может, я их просто забыла, а не отдала? Не буду пока про них говорить, а то Юре ещё сильнее влетит.
Но его мама успокаивается, выдыхает, садится обратно в кресло.
– Что с тебя взять, сирота… Зайдёшь вечером к Ларию, сам всё расскажешь.
– Зайду, куда ж я денусь.
– Ну и хорошо. Посидишь с нами?
– Мне же вроде кастрюлю надо помыть…
– Потом домоешь, иди сюда, – и Юрина мама машет в сторону стола и свободных стульев.
А я икаю от удивления. «Сирота»? Но она же мама? Ему? Мне? Или здесь «сирота» вроде ругательства?
Что я ещё не знаю про этот мир?
Юрина мама ему не мама. И мне тоже не мама. Тут это просто обращение. Как «миссис» или «сеньора». Как матушка Медоуз с девочками в сказках про братца Кролика и братца Лиса. Они друг другу тоже не братья, кстати.
Мама Толли. Матушка Толли. Так и буду теперь называть. Всё-таки я этот язык не всегда понимаю. А спектакль про Лиса и Кролика я сейчас очень хорошо помню. Там эта была… в главной роли, Крольчиха… противная, кажется, Алёна… Ну и не важно. Я к ним больше не пойду! Мне сейчас всё равно! Я в том году была матушкой Медоуз, в купальной шапочке с рожками, типа я улитка! Но театр – это сейчас не важно.
А здесь всё важно. Даже если всё не так, как я сперва думала! Мама мне – не мама. А ещё у нас завтра праздник!
Здесь эти слова очень похожи, они вообще однокоренные: «свадьба», «праздник» и «поминки». В Захолустье есть поговорка про это. У них в рифму, а у нас звучит примерно так: какая разница, нам что свадьба, что похороны, лишь бы накормили… Это так мама Толли про Тьму сказала. И там «накормили» было сразу про еду и про эмоции, я поняла!
