Обычно в настроении хорошем Попович Борька мог напевать слегка чего-нибудь вроде: «Я спросил тебя, зачем идёте в горы вы…». Или в крайнем случае: «На Дерибасовской открылася пивная». А тут подруливаем на рейсовом автобусе, к нашему уже родному КПП на семнадцатом км, а Боб начинает бормотать: «Ромашки спрятались, поникли лютики».
– Ты, Попович, к чему это? Или на «гражданке» бросил обманутую гражданку? – подозрительно обращаюсь к сослуживцу, по дому будущему двухгодичному сожителю.
– Нет, бесчувственный Вадя. Что-то мне навевает. Будет «служба наша и опасна и трудна», – назидательно известил Боб.
– Как у ментов, что ли?
– Не упрощай примитивно. Парадных маршей не будет. Чую, – продолжал Попович.
На счёт трудностей опасных, с ментовской окраской, ещё не смог я тогда ощутить в полной мере. А вот прохождение парадным строем…
Уже стоял октябрь. Холод – собачий. Малёк прибыл на пару дней раньше. Законно занял в домике «фатеру» поприличнее. У Файзулы обосновался прибывший молоденький кадровый литер. Зампотех Размазов. Мы с Бобом поселились рядом. В разбитой, запущенной. Язык не поворачивался назвать квартирой. Печь и плита дымили. Досыпать под утро пошли в борькину батарею. Не раздевамши.
С утра понедельник начинался. Общее построение, смотр, прохождение парадным строем. Побатарейно. Без оркестра. Его у нас не было. Сердчишко чего-то почуяло неладное…
Плац.
Справо-налево: взвод управления, взвод разведки, связи, артмастерской, батареи, хозвзвод. У меня старшина и два сержанта. Все стоят по стойке «смирно». Дьяк бегает туда-сюда вдоль строя. Вливает свежей крови. Если он в центре – не пошевелиться. На правом, на левом фланге – можно немного потереть нос, уши. Они-то всегда у меня мёрзли отчаянно. Остальные части – терпимо. Сейчас я забыл о морозе. Потом пойму: зря. Тогда мне понимать особо было нечем. С ужасом и отчаянием я ощущаю – мне надо вести строй. Повернуть взвод – совершенно мне незнакомый! – направо. Довести до линии, что идёт мимо трибуны. Повернуть его (взвод!) налево. Ногу всего взвода держать. Подходя к трибуне, чего-то ему скомандовать. Чтоб он и я, «отдавая честь», стройно прошли мимо трибуны.
Из глотки у меня рвётся крик. Вы думаете, ребята, крик нужной команды? Хер там. Я хочу заорать:
– Бля-я! Кафедра военная! Вы там все на этих блядских сборах! Чему вы меня учили? На х… мне эта РЛС и тактика стрельбы по низким целям. Я н-и-к-о-г-д-а! Слышите, никогда не водил строем солдат! Вы это, что? Специально? Вот сейчас я на всю службу вперёд обгажусь. Перед своими солдатиками. С которыми я даже не знаком ещё.
Сверкнула мысль: «Старшина? Где он? «Старшина, Соловей-разбойник, утёк. Покрывшись липким потом, двигаюсь, повторяю, что делают офицерские шинели справа от меня. Взвод что-то делает сам. Я не знаю, смеются ли они сейчас надо мной. Знаю, что буркалы у меня лезут из орбит от ужаса….
Направо повернули. Слышу, сержант мой правофланговый, потом узнаю, что Овчинников, мне очень громко шепчет:
– Тов. лейт-нт. Идите, я пров-ду.
Боже мой! Какая меня разбирает злоба! Почти ору ему:
– Х…я! Сержант. Взвод! Прямо! Марш!
