До окончания его службы, сержант Овчинников, был моим лучшим помощником.
Прошли мы со взводом. Я в прострации. Личный состав, если и посмеивался, то слегка. И не на плацу. А потом. По другому поводу.
Уши я отморозил оманденно. Особенно правое. К которому нужно руку прикладывать. Честь отдавать. Это ухо фиолетовой сливой зависло.
– Вы что же, товарищ лейтенант, ухи-то ничем, стало быть, и не помазали, – удивился личный состав в лице ефрейтора Фёдорова. Ушлого полуинтеллигентна из крымских греков.
– Мы тавотом мажем. Приходите в другой раз, – широко предложил механик-водитель Сущенко.
– Или у командира дивизиона попросите гусиного сала, – хитрый грек Фёдоров присоветовал.
– Откуда знаете? – миролюбиво спрашиваю.
– Мы всё-о-о знаим, што надыть, таварища линтинант, – пропел хитрющий Гасюнас.
Для первого раза личный состав меня резко не отверг.
«Слава тебе, Господи!» – сказала, видимо, за меня живая тогда мама.Лейтенант Дмитриев занимал две должности. Низшую, ремонтную, передал мне. По поводу второй, повыше, начальника артвооружения, сказал мне так:
– В мае демобилизуюсь. Ежели начальству глянешься, то тебе передам.
Интересуюсь витиевато:
– А может, передумаешь. Останешься. Чтоб мне слюни зря не распускать.
– Исключено, лейтенант-карьерист. Львов я свой предпочитаю. Оставлю, пожалуй, Печенгу Вам. Уроженцам Северо-Запада нашей бескрайней, необъятной.
И не понять было, как говаривал Аксёнов в «Коллегах»: «Куда склонялся индифферент его посягательств».
Продолжал я распрашивать уроженца Закарпатья:
– А скажи-ка карьеристу, что делать мне следует, чтоб не больно нравиться, но чтоб и без особой боли это протекало. Мне мой Север, ты прав, ближе, да парадным строем у меня не очень как-то…
– Не знаю, не знаю. Или выпивать нужно систематически. Сию минуту начинать. Или придуривать, как Ципардей. Сам думай.
Уходя, остановился и добавил:
– По акту должен принять у меня все ремонтные машины с оборудованием. Вот тебе повод для первого запоя. Я их принимал у Соловья-разбойника. Еле удержался.
