Один «Урал». Четыре «ЗИС»-а. Один ГТТ. Все фургоны. На ходу. Внешне приличные. Все разукомплектованы. Разбойника пытаю:
– А ты мастерскую долго возглавлял?
Всколыхнулся, посмотрел на меня ошалело:
– Дак до Дмитриева. Года два. А ранее не знаю.
– Состояние такое же было?
– Ха! Куды там. Хужее. Я прибрал. Закрепил, завинтил там. Струментик кой-какой поднатаскал. Да. Из дома кой-чего даже.
Ой, вот уж в чём у меня были «сумления». Пытаюсь ещё прояснить глубину бардака:
– А кто проверяет хоть состояние? Ведь будут же меня дрючить! А если чего ремонтировать надо?
– Э-э, – невозмутимо успокаивающе заурчал Соловей, – Ну кто проверять-то будет? Ну, приедет раз в два года артначальник из Петрозаводска. Как на нового заменят. Ну, потрендит. Акт составим, знамо дело, вместях. Пообещаем. Ага. Из дома принесть. Да и киздец.
Разбойник смачно высморкался всторону. Любил это и часто делал. Продолжил растяжно:
– А ремо-о-нт. Ну, чего ремонт. Мы ж только предохранители да лампочки в пультах у пушек менять можем. Всё остальное – не про нас.
– А ствол, не вижу его кстати, кривой? С ним как? – вскинулся я.
Старшина мне назидательно:
– Ствол согнул – даже хорошо. И на железную дорогу нажаловались. Майор Дудник писал. Мастак на такое. И майор Бакатин его в Ленинград отвёз. Сопровождал. Шибко рад был. Он теперь в дивизии. У нас был. Приезжал за стволом. Шлёпнули малость. Говорит, гните ещё. Но не очень часто. Раз в год. И без жертв. Чаще не надо. Жена не поверит. У него она больно стерва. Ревнивая. А он дак с радостью. В командировку чтоб ездить.
– Стоп, старшина. Всё. Чего ещё я должен принять?
Замолчал. Как на столб налетел. Глаза выпучил.
– Так эта… Оружие, значит, противогазы, пулемёт один числится, так он на складе у меня заныкан. А автоматы солдатиков в ружейке. Где они живут. В третьей батарее. Там всё чин-чинарём. Можешь не волноваться.
– Схожу, погляжу. Осмотрюсь, где это, – сам для себя говорю, а какая-то мыслишка в голове скребётся.
– Сходь, сходь. Порядок он и есть. Ну, а за шинели, матрацы потом распишешься. Шариф подкинет бумаженцию. Портянкам не удивляйся. Их немеряно числится. За всеми. Никто не ведает, как их списывать. В уставе не отмечено. Ладныть, пойду я, – засобирался линять разбойник.
– Погодь-ка, старшина.
И я стал на евонном диалекте выражаться.
– А чего ж мы тогда ремонтировать-то в силах? Акромя, как лампочки менять, – что-то вот около этого в голове у меня свербило.
– О! И верно! Дык, как же это я забыл-та? Ой, а вы, товарищ лейтенант, стал быть, меня спытываете? А я и точняк – забыл. Виноват. Как есть. Счас. Организуем, – Соловей вскочил молнией, выглянул из комнатухи-кабинетика, уже ставшей моей мастерской, хрипло заорал в коридор:
– Овчинников! А ну, дуй сюда. Пулей.
Я сидел ошарашенный.
Прибежал сержант. Соловей ему, тыча пальцем здоровенным чуть ли не в глаз:
– Двоих-троих живо. На квартирку к товарищу лейтенанту. Она ж вся разломана. Рядового Вечеркова, чтоб печки смастрячил. Окна, двери, стёкла. Жива! Чтоб полный ажур. Чтоб товарищ лейтенант, хе-хе, ухи боле не морозил.
И уже мне, совершенно обалдевшему:
– Квартирку ту знаю. Цыпардеева. Сиживали у него. Разгромлена малость. Да ничего. Зробим. Вот он и будет наш ремонтник.
Не знал уж я: смеяться иль плакать. Прямо стушевался:
– Спасибо. Ясное дело. И не думал вовсе. Я ж чего хотел спросить, старшина. Майор-то этот. Повёз ствол кривой. В переплавку что ли?
Вот что у меня в башке чесалось. Былая моя слесарная юность. Ну, куда он годен-то? Загнутый. А Соловей мне:
– Зачем плавить? На завод. В Питере. Прямить там будут. И в дело.
Ошалеваю:
– Как прямить? В какое дело?
Соловей со своей разбойничьей ухмылкой:
– Да уж знамо не нам. У Бакатина, слышь ты, баба-то не абы как. Ейный то ли деверь, то ли кум, не разберёшь – в Москве. Сам майор хотел дале пойти служить. Проситься повыше. За кордон. Куды-нибудь к этим. Ну, где евреи. Бесчинствуют. Дак свояк этот шепнул, что – не надо. Мы туда, мол, оружие бэ-у сплавляем. Вот они пока в Мурманске и остались. Переждать. Я так смекаю, и ствол наш туда пойдёт. К евреям. У нас кулибиных-то – хоть этой самой ешь. Выправят.
Разбойничья рожа победно глядела на меня.
И руками я замахал, ухо обмороженное своё задел, чуть не заплакал:
– Всё, теперь всё. Пошёл я автоматики гляну. Ну, как там, не дай Боже, с кривыми стволами…
