— Это было так давно… — тихо проговорила она. Непонятно, о чем была речь – о школьных временах или… чем-то большем.
— Тринадцать лет назад, — также тихо ответила я, тоже глядя на фотографию.
Богатырева обернулась, словно только поняла, что я тоже в комнате, и посмотрела мне в глаза. Мы стояли так близко, что я смогла разглядеть в ее радужке все переливы зеленого. И ее взгляд… На какое-то мгновение меня словно отшвырнуло в прошлое – тогда, когда она еще смотрела на меня с бесконечным доверием, теплом и надеждой. Воздух стал спертым, и мне стало трудно дышать. Словно эта волна ностальгии затапливала, лишая возможности глотнуть кислорода.
— Лера… — прошептала Богатырева, опуская взгляд с моих глаз на губы.
И я поняла, что бессмысленно бороться – нас ждало это рано или поздно. Потому что между нами всегда было что-то большее. Независимо от того, какое это было время – тогда или сейчас.
— Леська, — почти беззвучно проговорила я и сделала шаг вперед, рукой обнимая ее за тонкую талию и притягивая к себе.
Вкус губ Богатыревой никогда не уходил из моей памяти. Он немного подстерся, поистрепался за давностью времени, но полностью никогда не уходил. И в тот момент, когда наши губы встретились, было ощущение, что время соединилось в одну точку. Прошлое, настоящее и будущее перестало существовать по отдельности, соединившись в одно мгновение. И я наслаждалась этим мгновением.
Я почувствовала на своих плечах теплые ладони, а горячий язык Богатыревой с готовностью встретил мой.
Чтобы оказаться в спальне, нам потребовалось не больше минуты. Мы действовали так слаженно, словно заранее обо всем договорились. Не было неловкостей, каких-то столкновений, все было понятно, будто мы знали каждое действие друг друга. Если я начинала, она подхватывала, и наоборот.
Избавиться от одежды нам удалось также быстро, как и оказаться на кровати. Я не могла успокоить свои руки – безостановочно проводила пальцами по ее ребрам, животу, спине. Мне буквально требовалось тактильное подтверждение тому, что она правда здесь. И горячий шепот Богатыревой вперемешку со стонами давал мне понять, что я действую правильно.
Тело ее претерпело изменения – бедра стали более округлыми и женственными, грудь – больше, хотя и сохранила свою упругость, живот стал чуть более твердым, талия плавной, но изгибы выдавали мягкость истинно женского тела. Руки Богатыревой были подтянутыми и тонкими, с выделяющимися венами. И я прочертила эту карту кровеносной системы своим языком.
Венка на шее, которая то и дело попадала под мои губы и зубы, билась быстро и сильно. В такт с ударами моего сердца, которое готово было вот-вот выскочить из груди.
Я словно была на американских горках – потому что внутри был такой «Техасский коктейль» из восторга и страха, что на какой-то момент я подумала, что этот самый коктейль меня действительно убьет. Слишком много было эмоций, слишком много ощущений, слишком много всего было и есть сейчас.
Голова шла кругом от ее голоса, стонов, ее рук, движений, от нее в целом.
Мы не разговаривали. По крайней мере, не словами. Было ощущение, что обычный разговор – это слишком мелко для того, что происходит между нами. Мы общались телами, движениями, эмоциями. И я ощущала, как что-то древнее во мне возрождается.
Ее тепло, ее влажность, ее звуки, ее энергия заполняли меня, вытесняя все, что было до. В какой-то момент, когда наши тела двигались почти что яростно, пытаясь утолить обоюдный голод и приближаясь к финалу, мне стало нестерпимо больно.
Больно от осознания того, что все эти тринадцать лет ее не было рядом. Что все эти годы я была словно в толпе, но совершенно одна. От понимания, что во всем этом виновата только я.
В том, что все разрушила, что прогнала ее, разбила ей сердце. Что не я, а кто-то другой обнимал ее, что с кем-то другим она встречала рассветы. Что кто-то был с ней рядом в самые прекрасные и значимые моменты жизни, и в самые неприятные, во время ее взлетов и падений. И этот кто-то – не я.
Когда мы обе выдохлись, а тела еще дрожали от переполнявших нас эмоций, я притянула ее к себе, весьма целомудренно целуя в лоб, покрытый испариной. У меня глаза щипало от слез, готовых вырваться от того сожаления, которое накатило на меня. Сожаления из-за отсутствия ее в моей жизни все эти годы. И я хотела было сказать ей об этом, сказать здесь и сейчас, но только я открыла рот и произнесла ее имя, прошептав мое любимое «Леська», как она приложила палец к моим губам:
— Тш-ш-ш…
Мне не оставалось ничего, кроме как замолчать, осторожно поцеловав каждый ее палец.
***
Открыв глаза утром, я поняла, что лежу в постели одна. Я даже подумала о том, что снова увидела мучительно прекрасный сон, но скомканные простыни и полное отсутствие одежды на мне дали понять, что в этот раз все было правдой.
Я достала телефон из джинсов, что валялись на полу, и посмотрела на время. Было почти одиннадцать утра, а на экране увидела несколько пропущенных от Лехи, Ирки и Ксении. Прекрасно. Я опоздала на работу.
