Я волновалась. Слишком сильно волновалась, чтобы есть. Госпожа Оздемир по моему выражению лица поняла это, и я увидела, что она хочет что-то сказать, но мы говорили на разных языках. Она перекинулась несколькими словами с Синем и положила руку мне на плечо, успокаивая.
Я посмотрела на сына и на миг увидела его глазами госпожи Оздемир. К его взмокшему лобику прилипли прядки волос. Голова казалась слишком большой для тельца. Приходилось признать, что выглядел он плохо. И я уже не помнила, когда он в последний раз улыбался или что-то лепетал. Я даже думать боялась о том, как все обернулось бы, если бы Хакан и Синем не проявили такую неслыханную доброту, и не представляла себе, как отплатить этим чужим людям за все, что они сделали для нас.
Азиз извивался и корчился, пытаясь устроиться поудобнее. Ему не нравилось лежать. Я хорошо его знала, но не могла понять, что его мучает. Просто с ним все шло не так, как с другими детьми, и это пугало меня.
В комнату вошел доктор Оздемир. Его теплая улыбка погасла, когда он встретил мой взгляд. Я поняла, какой издерганной, должно быть, выгляжу, и встала поприветствовать его. У доктора оказалось солидное брюшко и копна седых волос. Я сразу почувствовала к нему доверие и поняла, что мы не зря пришли. Он кивком поздоровался и пригласил меня снова сесть, взял для себя еще один стул и сел напротив.
Невероятная смесь турецкого, английского и дари позволяла нам общаться. Там, где не хватало слов, в ход шли жесты и мимика. По просьбе доктора я расстегнула Азизу штанишки и рубашечку и положила его на смотровой стол. Господин Оздемир ужаснулся и сжал губы, еще даже не коснувшись ребенка. Азиз задремал было, но когда начал просыпаться, его грудка так и заходила ходуном. Он извивался и не мог сесть.
Доктор пощипывал кожу на животе Азиза и прослушивал его грудную клетку целую вечность. Подсвечивая себе, он деревянной ложечкой открыл Азизу рот и заглянул туда, а потом долго нажимал пальцами на его круглый животик, прощупывая тело. У меня отчаянно билось сердце.
– Господин доктор, – вмешалась наконец я, стараясь говорить как можно уважительнее, – что-то серьезное?
Я нервно оглянулась на Синем, надеясь, что врач меня понял.
Господин Оздемир глубоко вздохнул, снял с шеи стетоскоп и, закутав Азиза в одеяльце, отдал мне. Я уложила сына на коленях и обратила все внимание на доктора. Он заговорил, медленно и тщательно произнося слова и следя за моим выражением лица. Его речь воспринималась тяжело. Я изо всех сил старалась понять смысл. Он подтвердил, что это серьезно. Вот все, что мне удалось уловить.
– Что с ним? Ему нужны антибиотики? Витамины?
Слова «антибиотики» и «витамины» в переводе не нуждались. Доктор Оздемир покачал головой.
Он указал на грудку Азиза и произнес два слова, которые я могла понять:
– Проблема. Кальп.
Кальп? Еще одно слово, общее для многих языков. Кальп означает «сердце». У меня опустились руки.
Доктор встал и взял со стола книжечку в мягкой обложке. Ее переплет явно много раз склеивали. Он начал листать страницы в поисках картинки, чтобы проиллюстрировать свою мысль, но скоро потерял терпение и отбросил книжку. Из ящика стола он достал карандаш и лист бумаги и начал делать набросок.
Я придвинула стул ближе к нему. Доктор нарисовал сердце и начал ритмично сжимать и разжимать кулак. Потом он нарисовал еще две половинки и начал преувеличенно громко дышать. Я поняла, что это легкие. Сердце и легкие. Я кивнула, и доктор вернулся к своему схематичному рисунку. Он указал на сердце и снова сжал и разжал кулак, но на этот раз медленно. Затем указал на легкие и начал заштриховывать нижние половинки. Что-то мешало Азизу нормально дышать. Доктор Оздемир снова начал громко дышать, но на этот раз быстро и тяжело, словно бы с трудом, а лицо у него напряглось.
Я думала, что ребенок, мой ребенок, еще слишком мал, чтобы иметь больное сердце. Меня охватило отчаяние. Если в сердце моего сына что-то сломалось, как мы можем это исправить?
Доктор Оздемир понял, что я уловила смысл его объяснения. Он постучал карандашом по наброску. В этом городке не было возможности сделать то, что он считал необходимым, – ни рентгена, ни анализов крови. Азизу могли помочь лишь в настоящей больнице, и даже если бы мы добрались до большого города, у меня не хватило бы денег, чтобы оплатить все необходимое моему ребенку. Доктор Оздемир покачал головой.
Весь мой мир сжался до карандашного наброска на листке бумаги. Я ожидала авторитетного заключения доктора. Он потер лоб, достал из кармана белого халата блокнот и начал что-то писать. Назначение он отдал Синем. Они вдвоем объяснили мне, что это лекарство на время поможет Азизу, но со временем его состояние будет все ухудшаться.
У Синем слезы подступили к глазам. Она еле могла говорить.
