Ну вот, теперь они, вероятно, собираются меня уволить, решив, что я прокралась в спальню детей, чтобы глупо и бессмысленно напугать их. Они, несомненно, сочли меня чокнутой, потому что я чуть ли не с пеной у рта воспротивилась фотографироваться в напавшем на них приступе семейной ностальгии. Когда мы шли обратно к машине, я случайно услышала, как Клаудия говорила о шуме, доносившемся из моей спальни ночью. Джеймс резким шепотом ответил жене, что она – глупая, страдает паранойей, да и гормоны у нее разгулялись.
«Конечно, так и есть», – тянет сказать меня, пока мы молча едем домой.
Сидя между мной и Джеймсом, Оскар и Ноа дремлют в коконах своих автокресел. Но к тому моменту, как мы вытаскиваем близнецов из машины и берем на руки, склоняясь под тяжестью их тел, обряженных в толстые пальто и шарфы, мальчики просыпаются. Они явно не в настроении, а Оскар еще и описался.
– Я разберусь с этим, – говорю я, когда Клаудия морщится при мысли о том, что придется иметь дело с маленькой катастрофой ее сына.
Она выглядит изможденной. Держу пари, Клаудия уверена, что это я виновата в том, что мальчик сидел в своей собственной луже, в том, что чехол его автокресла теперь придется стирать, и в том, что брат подло смеется над беднягой, снова дразня его маленьким. Она наверняка считает, что именно я пряталась вчера в комнате детей подобно мрачному подводному существу, напугав мальчика до того, что он описался во сне, и став причиной его кошмаров.
– Не вопрос, – говорю я, когда она спрашивает меня, уверена ли я. Это в каком-то смысле помогает вытеснить из сознания проблеск угрызений совести.
– Тогда я приготовлю макароны с сыром, – с облегчением произносит Клаудия.
Она вразвалочку идет на кухню, пока Джеймс вешает пальто и сваливает ботинки на стоящую на крыльце стойку для обуви. Он ловит мой взгляд, пока я веду мальчиков, теперь уже хнычущих на пару, наверх. Я замечаю подергивание тонкой серой кожи под его глазом.
Спустя полчаса мы с мальчиками спускаемся вниз в более благодушном настроении. Ванна согрела и разбудила детей, а чистые пижамы, любимые «мультяшные» тапки и аппетитный запах макарон с сыром заставили их стремглав бежать к столу.
– Как раз вовремя, – говорит Клаудия, черпая ложкой густую пасту и раскладывая солидные порции на пять тарелок.
Стол уже накрыт – яблочный сок в кувшине, открытая бутылка белого вина, стаканы, ножи и вилки, между которыми лежит по салфетке из клетчатой бумажной ткани.
– Мне не нужно, – предупреждаю я прямо перед тем, как Клаудия готовится поставить последнюю тарелку. Она останавливается, глядя на меня. – Я… сегодня вечером я хотела бы прогуляться. Если вы, конечно, не против.
Я вежливо склоняю голову. Надо же, приняла решение в последний момент! Это безумно и опасно, понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Чувствую, как зарделись мои щеки.
– Вы не поужинаете перед тем, как уйти? – любезно спрашивает Клаудия. – Тут на всех хватит.
Она взмахивает сервировочной ложкой, и комок макарон шлепается обратно в миску.
– Перехвачу что-нибудь по дороге, – отвечаю я. Это – ложь. Мне совершенно не хочется есть – в доме или за его пределами.
– Нет проблем, – бросает Клаудия.
Не могу не заметить легкую нотку облегчения в ее голосе. Теперь они могут поужинать без меня, своей семьей, вчетвером, так, как обычно делали это до того, как я появилась в доме.
– Передай мальчикам, Джеймс, – продолжает хлопотать Клаудия, и ее муж молча ставит еду перед детьми.
Вместе они смотрят мне вслед. Сходив наверх за своими пальто и сумкой, я громко и нарочито весело прощаюсь. Парадная дверь закрывается за мной прежде, чем до меня долетает их ответ.
