Покаяние полностью

Паула была безутешна. Ее грудь сотрясали такие отчаянные рыдания, что даже началась икота. Попытка справиться со спазмами немного отвлекла Паулу. Как же она зла на них обоих! Она зарыдала с новой силой. Хоакин и Соролья подобрались к ней поближе, и вся троица, обнявшись, слилась в единое целое. Паула наконец затихла.

В этой неудобной позе они пробыли еще долго.

– Значит, так, – первым делом произнесла Паула, когда, отказавшись от помощи обоих, поднялась сама.

Она расправила легкое зеленое платье, вытерла черные разводы туши, оставшиеся от скромного макияжа, который себе позволяла, и старательно прочистила горло.

– Ты, – начала она, взглянув на Соролью. – Ты еще не родился, когда происходили события, о которых ты тут так уверенно рассуждаешь.

Нет, уже родился.

– За этот вечер мне стало ясно, что ты и впрямь не имеешь ни малейшего понятия – разве что намек на него, – о том, что произошло с твоими родителями. Что, само собой, наша вина. Но это поправимо. Отныне ты можешь задавать нам вопросы, а мы будем отвечать. Как следует. – Она покосилась на Хоакина, и тот кивнул. – А пока заруби себе на носу, что твой дядя, пускай он никогда об этом не говорит, любит тебя больше всех на свете. – А потом добавила: – Кроме меня, разумеется.

Хоакин расплылся в улыбке.

– А ты! – Паула повернулась к мужу.

Улыбка пропала с губ Альсады.

– Ты…

Больше ничего говорить и не требовалось: он и сам все знал.

Паула аккуратно сложила чайное полотенце вшестеро.

– На счастье вас обоих, – продолжила она, повесив полотенце на ручку духовки, и наградила каждого строгим взглядом, рассудительная, будто разгневанный аргентинский царь Соломон, – нашу семью возглавляет человек, который и в трудную минуту не теряет здравомыслия.

Хоакин нахмурился, но не проронил ни звука.

– Не сомневайтесь, я приму правильное решение. Во-первых: Хоакин, надень пиджак.

– В такую жару?

– Ну ладно. Без пиджака пойдешь.

– Никуда я не пойду, – возразил Альсада.

– Пойдешь. – Это решение не обсуждалось.

Альсада стал искать пиджак. Где же я его снимал, когда пришел? В гостиной?

– Хоакин.

– Теперь-то что? – спросил он из прихожей.

– Я другому Хоакину. – Неспроста они почти никогда не обращались так к племяннику.

Она и впрямь рассердилась не на шутку.

– Да, tía. – Соролья отхлебнул кофе, который наверняка давно успел остыть.

– Извинись перед дядей.

Инспектор снова вернулся на кухню. Аккуратно сложенный пиджак лежал на шкафчике, к которому он не так давно прислонялся. Соролья, наверное, переложил его со стула, когда накрывал на стол.

– Так вот он где.

Соролья дождался, пока дядя наденет пиджак.

– Tío, прости меня за мои слова. Я не хотел…

– Достаточно. Спасибо, – перебила его Паула и потерла ладони. – Мы и так много времени потеряли. Ньокки, поди, остыли…

Хоакин заглянул в миску – из нее все еще валил пар.

– Я их не для того стряпала, чтобы вы не ели! Поужинаем вместе. А потом вы оба пойдете в город на марш пустых кастрюль.

– А ты? – хором переспросили оба.

– Ну нет. – Паула отмахнулась от этого вопроса так энергично, будто ничего глупее в жизни не слышала.

Это что, улыбка?

– Повеселитесь на славу, мальчики.

2001 год

Среда, 19 декабря, 21:55

Они ехали молча.

Хоакин никогда не любил водить по ночам, а теперь, когда офтальмолог выписал ему очки, тем более. «Они меня старят!» – пожаловался он, впервые их примерив.

Изредка мимо проносились машины, чьи владельцы тоже осмелились нарушить комендантский час, и визг их шин сопровождал поездку зловещим саундтреком. Хоакин старался не обращать на них внимания, сосредоточившись на том, чтобы невзначай не превысить скорость. Логика, конечно, идиотская: думать о дорожной безопасности, когда везешь племянника в самое опасное место. Спустя двадцать минут после выезда, рядом с молчащим, не испытывающим ни малейшего энтузиазма Сорольей, Хоакин по-прежнему был твердо убежден, что марш пустых кастрюль ничего не изменит. Даже такой, настолько масштабный, что о нем объявили по радио. Если правительство проигнорировало все прошлые демонстрации, то оставит без внимания и эту. Вначале такие марши были символом людского отчаяния – домохозяйки выходили на улицы со сковородками и кастрюлями, которые нечем было наполнить, чтобы накормить свою семью, – а со временем превратились в проверенный инструмент для выражения несогласия. Дешево, быстро, громко. Никакой организации не требует. Их беда – в спонтанности. Марши пустых кастрюль превращались из мирно шествующей колонны в разъяренную толпу за считаные минуты.