– Он небось каждый день с такими общается, – вздохнула Юля. – Никогда бы не смогла работать в подобной конторе, прямо всю трясет от злобы.
Наконец бумаги подписали, и Зиновий Павлович, натягивая куртку, сообщил:
– Все свободны. Часов в семь вечера получите документы на руки.
– Ишь, хитрец, – взвизгнула Попова, – нет уж, мы с тобой поедем, чтобы не убежал!
Кроткий Зиновий вежливо ответил:
– Пожалуйста.
Попова ткнула спящего муженька в бок кулаком:
– Собирайся, ирод.
Супружник разлепил веки, глянул на свет мутным взором и сообщил:
– Пошла ты на…
– Молоток, – восхитился Никитин, – с такой бабой иначе нельзя.
– Заткнись, козел, – не растерялась Попова.
– Ты как с моим мужем разговариваешь? – заверещала Никитина.
– Да уж задницу лизать не стану, – взъелась Попова, толкая вновь мирно захрапевшего мужа, – тоже мне принц эфиопский, тьфу.
Никитина побагровела и, зачерпнув стаканчиком из аквариума воду, плеснула ее прямо в лицо обидчице.
– Ах ты, сволочь, – завизжала мокрая баба, – дрянь! Сейчас тебе мало не покажется.
Никитина пискнула и юркнула под стол. С диким криком Попова ринулась за ней. Наблюдавшие за схваткой риэлторы кинулись растаскивать женщин. Вопли, мат, визг слились в единую симфонию. Зиновий Павлович, воспользовавшись суматохой, ретировался, мы в полном составе отступили к выходу. И только муж Поповой сладко спал на диване, очевидно, он привык к скандалам.
На улице Катя взглянула на часы:
– Три! День пропал.
– Я, например, на работу, – выкрикнул Сережка.
Договорившись встретиться в конторе около семи, мы разбежались.
Я донеслась до метро, купила на бегу горячую сосиску с горчицей и проглотила «обед», не жуя. Потом нашла телефон и позвонила Бурлевскому. В конторе ответил безукоризненно вежливый голос:
– Федор Михайлович отсутствует.
Чертыхнувшись, я набрала номер мобильного. Послышался треск, шум, писк и еле слышное:
– Алло.
– Очень нужно встретиться! – заорала я в трубку так, что стоящая рядом торговка уронила сигареты.
– Жду в половине четвертого в клубе «Он и она», – сообщил Федор и отключился.
Я обозлилась до крайности. Во-первых, я не знаю, где находится данное заведение, а во-вторых, придется брать такси, не у всех же, как у Бурлевского, «Мерседес» с шофером!
Исходя негодованием, я вылетела на дорогу и остановила старенькие, разбитые «Жигули».
– Куда? – спросил водитель, мужик лет шестидесяти.
– Клуб «Он и она» знаете?
– Ванина, – процедил шофер.
– Что Ванина? – не поняла я.
– «Он и она» находится на улице Ванина, вам туда или куда в другое место?
– А что, в Москве два клуба с таким названием?
– Понятия не имею, – пожал плечами мужик, – мне известен только один.
– Тогда на Ванина, – велела я, вздыхая.
Ну и денек сегодня. Сначала изматывающая нервы процедура в конторе, а теперь еще бомбист – зануда.
Всю дорогу мужик ворчал, плавно переходя от политических новостей к ценам, состоянию шоссе и погоде.
– Сплошной кошмар, – ныл он, вертя руль, – кругом одни свиные рожи, и кто только нами руководит, ничего для народа сделать не могут!
Я заметила у него на правой руке обручальное кольцо и испытала искреннюю жалость к незнакомой женщине. Какой кошмар жить с таким кадром.
Неприятности сегодня просто сыпались на голову. В клуб меня не пустили.
– Мест нет, – вежливо, но твердо сказал охранник.
– Меня ждут…
– Кто?
– Господин Бурлевский.
– Подождите, – велел секьюрити, захлопывая дверь.
Я осталась стоять у подъезда, чувствуя себя униженной. Неужели я так плохо одета, что швейцар принял меня за побирушку! Минуты текли томительно, наконец дверь распахнулась, и продюсер произнес:
– Простите, Евлампия Андреевна, но сюда иногда приходят нищие и попрошайки, вот охрана и проявляет бдительность.
От этого объяснения мне стало еще хуже, но я ступила в холл с улыбкой:
– Понимаю.
Красивая девушка в темно-синем платье аккуратно повесила мою видавшую виды куртку среди роскошных шуб и сказала Федору:
– Купите для дамы букет.
Продюсер никак не прореагировал на эти слова. Мы завернули за колонну и оказались в большом зале. В нем горели настольные лампы в светло-розовых абажурах. Самое лучшее освещение, придающее даже пожилым молодой, здоровый вид.
– Сюда, – буркнул Бурлевский, показывая на маленький столик в углу, – что будете?
– Чай цейлонский, крупнолистовой, без сахара, настаивать две минуты, и к нему ржаной тост с огурцом, – царственно велела я.
Знаем, какие порядки в подобных заведениях, когда-то, в другой жизни, я изредка бывала в «Али-Бабе» или «Конго». Может, кто и ходит в подобные места, чтобы поесть, но коллеги моего бывшего мужа собирались там для выпендрежа, заставляя поваров делать немыслимые вещи – крабов с виноградом и орехами, черную икру в помидоре или требовали стакан кефира, чем окончательно ставили в тупик обслугу. Но вот парадокс – чем больше они капризничали, тем ласковее становились официанты.
– Ну, – приказал Бурлевский, подождав, пока гарсон побежит на кухню, – докладывайте, что раскопали.
Я откинулась на спинку удобного стула. Ну уж нет, дружочек, хоть ты и платишь мне деньги, но я не какая-нибудь пятисортная певичка или убогая подтанцовка.
