Закрыв за собой дверь, Эбби ждала, когда загорится экран ноутбука. Руки ее дрожали, вбивая на клавиатуре веб-адрес. Ей нужно было с кем-то пообщаться, поделиться тем, что она чувствует. Саймон попытался поговорить с ней, когда Гарднер ушел, но ей была необходима безликая аудитория. Она не могла вынести взгляд Саймона, когда обнажала душу.
Она сидела на кровати, поджав ноги, и следила за тем, как загружается страница. Она ввела логин и не стала заглядывать в последние сообщения от других участников форума.
Сегодня у нее было что им рассказать.
Раньше она мечтала убить его. По крайней мере, причинить ему боль, смести эту самодовольную ухмылку с его лица, заставить страдать, просить прощения, умолять сохранить ему жизнь. Иногда она думала о том, что было бы, если бы его поймали и она встретилась с ним лицом к лицу. Ей снился один и тот же сон, в котором судья говорит, что она может делать с ним что угодно, после чего зал суда превращается в ринг, вокруг которого стоят судьи в париках и присяжные с маленьким блокнотиками и подначивают ее. Он находится в центре ринга, он сжался, и у нее возникает ощущение, что правосудие наконец-то восторжествовало. Она размахивается, чтобы нанести первый удар, но внезапно рука ее становится ужасно тяжелой, словно свинцовой. Она не может ее поднять, а окружающие удивляются, почему она такая слабая. Она пронзительно кричит, ей все-таки удается, собрав все силы, занести руку, сжать пальцы в кулак и ударить его в лицо, но контакт оказывается таким легким, почти нежным, лишь слабенький тычок — это все, на что она способна; и тогда он довольно ухмыляется, закуривает сигарету, а судья отпускает его на свободу. Она просыпалась в слезах, потому что понимала, что никогда не сможет осуществить того, чего ей хочется. Понимала, что ей никогда не представится такого шанса, а если такая возможность все-таки появится, у нее не хватит сил осуществить задуманное.
А теперь она уже не доберется до него, он никогда не будет наказан за то, что сделал с ней. С ее дочкой. Какая-то ее часть была довольна тем, что он мертв. Она надеялась, что он при этом страдал, что смерть его была долгой, болезненной, что он умирал в одиночестве. Она задумалась, вспоминал ли он о ней в свои последние минуты. Очень сомнительно. Вероятно, она была лишь еще одним смутным лицом в море людей, женщин, которым он причинил боль.
Руки ее зависли над клавиатурой. Она не хотела ничего перечитывать, не хотела проверять, имеет ли написанное какой-то смысл. Это было просто облегчение. Только она от этого почему-то не чувствовала себя свободнее. Не было чувства, что восторжествовала справедливость.
Она думала о том, чтобы сказать в полиции, что это сделал другой, тот, который сейчас жив. Тогда, по крайней мере, хотя бы один из них будет наказан. Однако они могут провести экспертизу, и тогда станет понятно, что она солгала. К тому же он ведь этого не делал, так как она может такое говорить? Он ее не насиловал. Он просто не помешал тому, чтобы это произошло.
Эбби закрыла ноутбук и только тут поняла, что так и не отправила свое послание. Впрочем, отослала она его или нет, это ничего не меняло. Это не закрывало никаких дверей. Опуская веки, она по-прежнему видела перед собой это лицо. Только теперь это было лицо призрака.
Гарднер сунул то, что не доел, в холодильник, заранее зная, что оно пролежит там с неделю, прежде чем отправится в мусорное ведро. В холодильнике было полно хорошей, свежей еды, из которой можно было без проблем приготовить что-нибудь съедобное, но было проще покупать еду навынос. Готовить на одного казалось ему бессмысленным. И даже угнетающим.
В течение последних нескольких часов он пытался найти кого-то, кто был знаком с Хелен примерно во время исчезновения Бет. Дом, в котором она живет, — точнее, жила, пока он не спугнул ее, — был уже другой, не тот, где они жили с Ридли в две тысячи пятом. Он съездил по ее старому адресу, однако соседи по одну сторону поселились там всего год назад, а соседка с другой стороны дома помнила Хелен весьма смутно. Помнила, что та была беременна. Помнила, как она уезжала с младенцем на руках. Но она не знала, что Хелен потеряла ребенка. Она даже не знала, как ее зовут, пока Гарднер не назвал имени. От соседей дальше по улице и через дорогу помощи было еще меньше. Никто вообще ничего не знал о Хелен Дил. И, как он догадывался, саму Хелен это устраивало.
Он встал и посмотрел на стопку файлов. Ему нужно было просмотреть материалы по Миклошу Прохазке, подготовиться к завтрашнему допросу. У него имелась общая информация о жизни Хелен Дил, которую также нужно было внимательно проанализировать. Но была еще одна пропавшая девочка, которая также требовала его внимания. Атертон пообещал дать еще людей, но обычно такие обещания ничем не заканчивались. Кроме того, Гарднер, чувствуя личную ответственность, считал, что должен заниматься этим сам. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз ощущал себя таким уставшим и одиноким. А это говорило о многом.
