— Я не хотел, — ответил Миклош, — но Дамек показал мне деньги, которые она заплатила. Там было много. Я подумал, что мы сможем взять их и уехать. — Он пожал плечами. — Я не хотел больше на нее работать.
— Сколько там было денег? — спросил Гарднер.
— Пять тысяч фунтов, — сознался Миклош. — Уйма денег. — Он вытер пот, выступивший над верхней губой. — Дамек сказал, что это будет легко. Все, что от нас требовалось, это подождать, пока та женщина проедет мимо, и следовать за ней. Я вел машину. Дамек велел мне подобраться к ней вплотную, а потом сказал обогнать и подрезать ее.
— Заставить ее съехать с дороги?
Миклош кивнул.
— Я знал, что она не должна пострадать, это только напугает ее. Когда я начал преследовать ее автомобиль, то вспомнил, что это та самая машина, на которой Дамек изрезал шины. Я подумал, что эта женщина чем-то насолила Хелен, и теперь та мстит ей. — Он пожал плечами. — До этого ведь никто не пострадал, вот я и подумал, что на этот раз будет так же.
— А вам не пришло в голову, что пять тысяч фунтов — это слишком большие деньги, чтобы их можно было так легко заработать?
Миклош глубоко вздохнул.
— Да, наверное, — сказал он. — Но во мне заговорила жадность. Я просто хотел денег.
— И что же произошло дальше? Вы заставили ее съехать с дороги. Но зачем вы вообще выходили из машины? Почему сразу же не уехали?
— Дамек велел мне остановиться. Сначала это сбило меня с толку. Я думал, что мы уже все закончили, но он снова заорал, чтобы я остановился. Я подумал, что, должно быть, что-то случилось, что она ушиблась. Я думал, он это заметил и теперь хочет проверить, что с ней. — Миклош замотал головой. — Я должен был догадаться, что он бы никогда такого делать не стал! Он был эгоистом. Он ни о ком не думал, кроме себя самого.
Гарднер ждал. Он пытался раскусить Миклоша. Казалось, тот раскаивается. Казалось, признает свою вину. Тогда почему же он раньше во всем не признался?
Наверное, потому, что люди всегда думают о себе.
— Я остановил фургон, и Дамек сказал, что нужно выйти и забрать ее. Я спросил, что это значит, а он ответил, что мы должны посадить ее в свой фургон. Сказал, что мы отвезем ее чуть подальше, а потом где-нибудь высадим. Это ее напугает. Именно это от нас и требовалось. Я не хотел этого делать, попробовал спорить, но он уже вышел. Я остался сидеть в фургоне и видел, как та женщина вышла из машины и что-то сказала Дамеку, и тогда он ее ударил. — При этом воспоминании Миклош вздрогнул. — Он сбил ее с ног и потянул к фургону. Я выскочил и закричал на него. Я слышал, как она что-то говорит насчет ребенка, и подумал, что она беременная. Я сказал, чтобы Дамек прекратил, но он меня не слушал. А потом я увидел в машине маленького ребенка… — Миклош взглянул Гарднеру в глаза, и лицо его скривилось. — Я закричал на Дамека и сказал, что там ребенок. Женщина пронзительно кричала, что в машине остался ее ребенок, но он не слушал. Он крикнул мне, чтобы я затолкал ее в фургон. О ребенке он вообще не упоминал. — Он снова уставился в пол. — Я не знал, что делать. Я помог ему. Я все думал, что на дороге может кто-то появиться. Кто-то мог нас увидеть… — Гарднер заметил, как по щеке Миклоша скатилась слеза. — Мы затолкали ее через заднюю дверцу. Я ждал, что Дамек вылезет оттуда, но он остался. Я понимал, что он собирается делать, но просто захлопнул дверцу и поехал. Я даже не попытался ей помочь, — закончил он.
— Он уже делал такие вещи раньше? — спросил Гарднер, чувствуя, как внутри все сжимается. — Он насиловал кого-то еще?
— Да, — ответил Миклош и всхлипнул. — Еще на родине.
— Он был за это осужден? — спросил Гарднер.
Миклош покачал головой.
— Нет. Ему это всегда сходило с рук. Никто не обращался в полицию, все его боялись.
— Значит, вы знали, что он насильник, знали, что будет, когда заталкивали Эбби в фургон, тем не менее ничего не предприняли.
Миклош заплакал.
— Я знаю, что заслуживаю наказания. Я такой же плохой, как и он.
Гарднер встал: нужно было оставить Миклоша на несколько минут одного и дать ему помариноваться в чувстве собственной вины. Он вышел из допросной и отправился в туалет. Окно было открыто, и маленькое помещение продувалось прохладным ветром. Он плеснул в лицо холодной водой. Почему это оказалось столь тяжело для него? Он ведь уже и так знал, что случилось с Эбби, тогда отчего же так тяжко было выслушать все это от Миклоша? Слышать подобную мерзость всегда непросто, но обычно ему удавалось как-то дистанцироваться, отступить и сосредоточиться на фактах, оставляя эмоции в стороне.
