Князь прислонился головой к серой, плохо оштукатуренной стене и закрыл глаза. Я осмелился нарушить его размышления.
— В любой момент, — сказал я, — может начаться землетрясение. И мы будем погребены здесь заживо. В любой момент.
Князь ответил мне, не открывая глаз:
— До землетрясения еще несколько часов. К тому времени меня здесь не будет.
— Вас выпустят?
— Конечно, выпустят. Они не посмеют, — говорил он, словно твердил латинские спряжения. — Скоро прибудут воины из племени кха, и эти солдаты разбегутся как крысы…
— А если не прибудут?
— Меня все равно отпустят. Меня нельзя здесь держать.
— Князь, — сказал я с достоинством, — возьмите меня с собой. Я здесь нахожусь по ошибке. Вы же меня знаете много лет. Обо мне нельзя сказать ничего плохого.
Он думал о своем. Я никак не мог размягчить жесткую броню, в которую было заковано его маленькое сердце.
Внезапно он открыл глаза.
— Я ему обещал, — сказал он. — Я отойду от политики. Я уеду из Лигона. Да, я возьму Лами и уеду из Лигона. Мы будем жить в Швейцарии и кататься на лыжах. Матур, ты никогда не катался на лыжах. На этих условиях они выпустят меня из страны.
Такой разговор никуда не вел.
— Вы должны помочь мне выбраться отсюда, — настаивал я. — Меня будут пытать. Я не выдержу. Я все расскажу. И о Суне, и о подполковнике Кенги…
— Ах, какое мне до этого дело! Ты зачем, Матур, убил отца Фредерика?
Я был в отчаянии. Он ничего не слышал и не понимал. Он был вне себя.
— При чем здесь отец Фредерик!
— Да, при чем?
Мне показалось, что князь заснул.
За окном было тихо. Конечно, все уже ушли из города. Сейчас начнется…
Я метнулся к князю.
— Очнитесь! — умолял я его. — Очнитесь! Мы должны уйти отсюда.
Князь вяло попытался стряхнуть мою руку. Я бросился к двери. Я стучал в нее, но шум лишь улетал куда-то по коридору и замирал там, в пустоте. Все ушли…
Наконец я влез на койку и, встав на цыпочки и прижав лицо к решетке, принялся звать на помощь… Никого…
Вдруг в дверь постучали. Три раза.
Услышали!
Приоткрылся «глазок», и кто-то заглянул в камеру. Не слезая с кровати, я закричал:
— Сюда, скорее!
Кто-то возился с засовом. Я подбежал к двери, чтобы быть первым.
Дверь отворилась, и человек прошипел:
— Тише!
Открывавшаяся дверь отодвинула меня в сторону. Я узнал капитана Боро. Он закрыл за собой дверь и сказал:
— Князь, скорее! Я рисковал всем, пробираясь к вам.
Князь открыл глаза.
— А-а! — сказал он спокойно. — Это вы, капитан. А где мои люди из племени кха?
— Им рассказали о землетрясении, они сели в грузовик и поспешили к себе в деревни.
— Только ты? — спросил князь. — Ты не предал меня?
— Скорее, князь, — ответил Боро. — В любой момент они могут вернуться. У них мало людей, их всех отправили на аэродром разгружать самолеты с продовольствием. Они могут вернуться.
— Идем, — сказал князь.
— В машине моя жена и дети. И вещи. Я всю ночь скрывался в сарае, меня ищет майор Тильви. Но я счел своим долгом…
— Я не забуду, Боро, — ответил князь. — Ты можешь и в будущем рассчитывать на мое покровительство.
— Мне придется бежать из Лигона.
— Не беспокойся. Ты уедешь со мной в Швейцарию.
— Но у меня нет места для господина Матура.
— Не расстраивайся, капитан. Он остается здесь.
— Вы не имеете права! — закричал я.
Капитан Боро пропустил князя вперед. Я попытался пробиться к двери, но капитан Боро вытащил пистолет и прицелился в меня. Мне пришлось отступить.
— Прибить его? — спросил Боро, словно речь шла о бродячей собаке.
— Пускай живет, — сказал князь. — Вы же знаете мою доброту. Он ничего не скажет. И запомни… — добавил он, стоя в дверях и запахивая свой халат, словно тогу императора. — Если ты заговоришь, то будешь иметь дело со мной. Когда все кончится, мы снова станем друзьями.
И он улыбнулся своей застенчивой и зловещей улыбкой испорченного мальчика, показав красивые белые зубы.
Хлопнула дверь, звякнул засов. И я остался один.
Я не знаю, сколько я простоял посреди камеры, опустив руки, не в силах сделать ни шага. Я был обречен, я был забыт, я был брошен, я никому не был нужен.
В глубине пещеры я нашел смятую открытку с Василием Блаженным. Я подарил ее Лами. Может, она надеялась, что я ее буду искать, и оставила открытку в пещере. Я показал открытку Лаво: — Лами!
Староста взял открытку и расправил ее.
— Они пошли в горы, — сказал он.
— Мы пойдем? — спросил я.
Я боялся, что он откажется. У него в деревне остались родные, о них надо позаботиться. Если бы он сказал «нет», я бы не мог возражать.
— Немного пойдем, — сказал староста, подбирая английские слова. — Если близко стоят — найдем.
У контрабандистов тяжелый груз, а мы шли налегке. Тропинка бежала все время вверх, иногда повисая над скалами, порой спускаясь вниз, в узкие щели, прорезанные ручьями. Солнце поднялось высоко. Я старался не думать о том, что скажет Отар и как разгневается Вспольный, потому что я веду себя неподобающим образом для человека, присланного в служебную командировку. Охотники громко переговаривались, шутили, курили, но я уже обратил внимание, что всегда один из крестьян шел шагах в пятидесяти впереди.
