На седловине горы, покрытой густой невысокой травой, мы остановились передохнуть. И как раз вовремя. Еще бы двадцать метров, и я бы свалился от усталости. Я рухнул на траву, спугнув какую-то змею, но так устал, что не обратил на это особого внимания. Змея как змея. Представьте себе, как бы я начал прыгать, если бы такое случилось со мной под Москвой, в мирной обстановке! Минут через пять я отдышался и смог сесть.
Остальные уселись в кружок, курили. Мне не следовало рассиживаться здесь, словно я слабее других. Я поднялся и начал взбираться за старостой к недалекой вершине горы. Идти бьшо не так трудно, дул свежий ветерок, и подъем был легкий. Но, наверно, прошло не меньше получаса, прежде чем я догнал их у вершины. Отсюда открывался вид на долину, по дну которой, появляясь в зеленой спутанной вате деревьев и снова исчезая, текла узкая извилистая речка.
Лаво достал из футляра на поясе большой армейский бинокль и начал внимательно разглядывать долину.
— Эй! — сказал он, показывая вниз, туда, где речка пересекала зеленое пятно поляны. Я ничего не видел. Лаво протянул мне бинокль. Староста положил ручищу мне на затылок и повернул голову так, чтобы я смотрел куда следует.
— Лонги, — сказал староста и показал рукой направо. — Деревня Лонги.
Деревню отсюда не было видно, но места были почти знакомые. За следующим хребтом мы встретились с Па Пуо.
Махонькими точками вдоль реки передвигались людишки.
Воздух был чистым, но от жары колебался, и потому люди словно плыли сквозь прозрачный поток.
— Мы пойдем туда? — спросил я неуверенно. До тех людей было так далеко…
Староста пожал плечами и молча стал спускаться к своим спутникам.
Лаво трусил под горку рядом со мной и что-то объяснял извиняющимся тоном. Я понимал, что он оправдывает старосту, который не может так далеко вести людей. Я обратился к последнему аргументу.
— Мы с тобой, — сказал я, — пойдем вдвоем?
Лаво улыбнулся.
— Нет, — ответил он. — Нас убьют. Вдвоем плохо.
Староста стоял, окруженный крестьянами. Когда мы с Лаво подошли, они достигли компромисса.
— Он, — сказал староста, показывая на сына, — и Лаво. Здесь. Смотрят. Ты, — он показал на меня, — Танги, телефон. Самолет…
Он был прав. Конечно, он был прав. Но уйти отсюда, находясь в двух шагах от Лами, я не мог.
— Я останусь здесь, — сказал я. Голос у меня был пасмурный, как у младенца, вымаливающего конфету.
— Быстро! Быстро! — Староста подгонял своих спутников, они подбирали копья, ружья, подтягивали пояса. Автомат он оставил сыну.
Староста первым повернул к озеру, вниз, где пеной зеленого прибоя нас ждал лес.
Мы вошли в лес, когда солнце уже перевалило через зенит. Староста шел рядом, покачивал своим обширным брюхом, солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, отражались от медалей, босые ноги ступали крепко. Наверно, я выглядел погано, и староста утешал меня, повторяя:
— Самолет прилетит. Быстро. Лаво смотрит, куда идти. Далеко не уйдут. Ты не думай, далеко не уйдут.
Я повторил про себя: «Далеко не уйдут», но это меня никак не утешало, потому что я оставил Лами. Я украдкой достал расправленную открытку, перевернул ее, словно искал послание от Лами, но она не могла оставить никакого послания, потому что ей нечем было писать.
Староста остановился. Я натолкнулся на его спину. Вокруг замерли другие крестьяне. Лес был дневным, шумным, и я, наверно, последним услышал, что кто-то, не скрываясь, круша сучья, поднимается навстречу.
Я устроился внизу, в гостиной, на узком плетеном диванчике, подстелив серое солдатское одеяло. Отар Давидович работал. Я проваливался в зыбкий сон и, неудачно повернувшись, просыпался от боли в обожженных ногах. Лампа все так же горела на столе, рука профессора мерно нажимала на какие-то кнопки компьютера, словно он играл на беззвучном фортепьяно, а я вновь забывался на несколько минут, бежал по горам, светило солнце, в меня стреляли, за мной гнались… Толком я заснул уже под утро.
Когда я очнулся, солнце ослепительно светило в окно, в листве дерева суетились золотистые пичужки, под верандой громко разговаривали солдаты. Отара Давидовича не было. Его раскладушка была убрана.
Поднявшись, я с трудом расправил затекшие, ноющие члены моего тела и добрался до стола, на котором обнаружил записку.
«Дорогой Юрий Сидорович!
Я уехал в Моши. Вернусь к одиннадцати. Попытайтесь дозвониться до Володи. Если Володя приедет без меня, он знает, что делать. Будьте дома к одиннадцати. Надо будет вытащить аппаратуру, важно, чтобы приборы работали непрерывно. Кофе в термосе.
Я читал записку, поднеся ее к самым глазам. Без очков я почти инвалид. Как грустно, что все так неладно получается. Я долго разыскивал мой самодельный монокль. Потом догадался поглядеть на часы.
Было без двадцати одиннадцать.
