— Назад! — крикнул Шубин и с силой последнего отчаяния рванул Элю назад, к дому, от которого они только что отошли. Эля не поняла, она пыталась вырваться, но Шубин, охваченный страхом, был столь силен, что оторвал ее от земли, кинул за дом и упал сверху.
И все это случилось так быстро, что он не успел ничего сказать. Но лежа, отворачивая лицо от несущегося шара, прохрипел:
— Не дыши!
И сам постарался задержать дыхание.
Возможно, прошла минута…
Шубин поднял голову. Улица была пуста. Ветер стих.
Шубин встал первым, помог подняться Эле. Она придерживала рукой локоть — ушибла.
— Ты что? — спросила она. — Что там было?
— Газ, — сказал Шубин.
— Откуда газ?
— Его по улице несло.
Они быстро перешли улицу, крутя головами, словно боялись, что газ подстерегает их, завернули во двор и вошли в подъезд.
Шубин не дал Эле войти в дом первой. Сначала он открыл дверь в подъезд и сосчитал до пятидесяти.
— Ты газа боишься? — спросила Эля.
Она переступала с ноги на ногу от нетерпения. Она пыталась оттолкнуть Шубина. Она понимала, что он прав, но в ней уже не осталось ни крошки терпения.
Она вырвалась и вбежала в темный провал подъезда.
Застучали ее подошвы по лестнице.
Шубин пошел следом. Ему было страшно догнать Элю, ему было страшно, что будет потом.
Шубин поднимался по лестнице с трудом. Снова мутило, дыхание срывалось — не хватало почему-то воздуха. Он ощущал запах желтого газа в подъезде, особенно на первых двух этажах, но шагов не ускорял, потому что был обессилен.
Он догнал Элю у двери ее квартиры.
Обыкновенная дверь, без глазка, покрашенная коричневой краской, с номером «15».
Эля обернулась, услышав его шаги, и сказала:
— А ключей нет… Ключи в сумке… или в пальто. Не знаю.
— Тогда позвони.
Эля нажала кнопку звонка, но было по-прежнему мертвенно тихо.
— Дурачье, — сказал Шубин, упираясь ладонью в косяк двери, чтобы не упасть. — Электричества нет. Стучи.
Эля постучала. Тишина.
— Они же спят, — сказал Шубин. — Стучи громче.
Эля постучала сильнее.
— Они не спят, — прошептала она.
Она не смогла больше ничего сказать. Лицо ее было неподвижно, и по грязным щекам катились слезы.
Шубин ударил по двери кулаком. Еще раз, начал молотить, только чтобы перебить высокие, жалкие звуки, что вырывались изо рта Эли.
И он молотил так, что не услышал, как из-за двери раздался женский голос:
— Кто там?
— Стой! — Эля повисла на его руке. — Это я, это я, мама! Где Митька? Это я, мама!
— Погоди, не шуми, — ответил голос, щелкнул замок, дверь открылась, и мать Эли произнесла фразу, которую намерена была сказать, еще не отворив дверь, и которая теперь прозвучала как из другого мира: — Ты что, опять ключи забыла?
И тут она увидела Элю и страшного — это Шубин только потом, увидев себя в зеркале, понял, до чего страшного, — мужчину.
— Господи! — сказала она.
За соседней дверью раздался недовольный мужской голос:
— Вы что шумите, не знаете, сколько времени?
— Порядок, — ответил голосу Шубин. — Извините. Все в порядке.
Эля упала внутрь, повисла на матери и начала судорожно смеяться. Шубин втолкнул ее в дверь и быстро захлопнул. Наступила кромешная тьма, и в ней был слышен лишь истерический смех Эли, который прерывался возгласами матери: «Ты что, ты что, что с тобой?» И попытками Эли спросить: «А Митька, где Митька?»
И снова смех.
— Положите ее куда-нибудь, — сказал Шубин. — Ей надо лечь.
Но Эля вырвалась — она рвалась в комнату, распахнула дверь. В свете догорающего пожара была видна кровать. На ней спал мальчик. Эля схватила его, мальчик начал отбиваться со сна, а Шубин оттаскивал Элю и кричал на нее:
— Не смей его трогать! Не смей! На тебе может быть газ.
Эля опустила мальчика на кровать, а сама как-то спокойно, тихо и мирно легла возле кровати на коврик, будто заснула. На самом деле это был глубокий обморок.
Шубин подхватил Элю и спросил ее ее мать, белая ночная рубашка которой светилась в темноте, как одежда привидения:
— Куда ее положить?
— Ой, а что с ней?
Мать все еще ничего не понимала — да и откуда ей было понять?
— Где диван?..
— Рядом с вами, туда и ложите.
Она была сердита, потому что уже уверилась в том, что ее непутевая дочь где-то напилась, попала в переделку и вот теперь хулиганит. Шубин не знал, бывало ли такое с Элей, — он ничего не знал о своей будущей жене. Он с трудом перетащил ее на диван.
— У вас валерьянка есть?
— А вы кто такой? — спросила мать Эли, в которой росло раздражение против бродяги, которого Эля притащила домой.
— Накапайте валерьянки. Или валидола. Ничего страшного. Она очень устала. И переволновалась.
И в голосе Шубина была такая настойчивость, что мать, бормоча что-то, пошла в другую комнату и принялась щелкать выключателями.
— Света нет, — сказал Шубин. Он присел на корточки перед диваном и положил ладонь на теплую щеку Эли. И та, все еще не приходя в себя, подняла руку и дотронулась слабыми пальцами до его кисти.
— Почему света нет? — спросила из той комнаты мать.
— Воды нет тоже, — сказал Шубин. — А если есть, то лучше ее не пить. В чайнике вода осталась? Из чайника налейте.
Митька повернулся в кровати и забормотал во сне.
