— Да вы хоть скажите по-человечески, что случилось-то? — спросила из той комнаты мать. Она, видно, шуровала среди лекарств, разыскивая валерьянку.
— Авария, — сказал Шубин. — Авария. Выходить из домов нельзя. Закройте форточки.
Мать зашаркала шлепанцами на кухню, громыхнула там чайником.
Шубин прислушался к дыханию Эли. И понял, что она спит.
— Не надо, — сказал он, — она заснула…
Мать уже вернулась в комнату. Шубин не заметил как — в сознании пошли провалы.
— Вы сами тогда выпейте, — сказала мать уже без озлобления.
— Вам тоже нужно.
Она вложила в его руку стаканчик с валерьянкой.
— А где авария? Серьезная, да? На химзаводе?
— Серьезная, — сказал Шубин. И заснул, сидя у дивана на коврике, положив голову на руки, которыми касался руки Эли.
Было пять часов утра. Те жители города, что остались живы, еще спали.
Шубин проснулся, и ему показалось, что он и не засыпал — только закрыл на минутку глаза, чтобы не так щипало. Он сразу вспомнил, где он, и первая мысль была хорошая: ну вот, обошлось.
Он лежал на том же диване, у которого, сидя на полу, отключился. В комнате стоял утренний полумрак — небо за окном было холодным, голубым. Повернув голову, Шубин увидел кровать и спящего на ней Митьку, которого он толком еще не видел.
За стенкой тихо разговаривали.
Шубин вспомнил, что обгорел, спускаясь с крыши, он провел рукой по колючей голове. В комнате было холодно.
Он поднес часы к глазам, но света в комнате было слишком мало. Ничего не увидел. Он поднялся и пошатнулся так, что чуть было не уселся обратно. В голове все потекло.
Эля услышала и вошла в комнату.
— Ты чего встал? — прошептала она.
— Ты же тоже не спишь, — сказал Шубин.
Он прошел на кухню, где на табуретке сидела мать Эли, обыкновенная полная женщина, тоже скуластая и черноволосая. Только губы, в отличии от Элиных, у нее ссохлись и сморщились. Глаза были заплаканы.
На кухонном столе горели две свечи. От них уже наплыло на блюдце.
— Здравствуйте, — сказал Шубин. — Простите, что так вышло.
— Это вам спасибо, Юрий Сергеевич, — сказала мать Эли. Она всхлипнула. — Мне Эля все рассказала, а мы вот сидим и боимся.
— Лучше не выходить, — сказал Шубин.
— А воды нет, — сказал мать, — и газа, знаете, тоже нет. Когда дадут, вы как думаете?
— И холодно, просто ужасно, — сказала Эля. — Знаешь, на улице похолодало.
В синее окно Шубину было видно, что на улице метет.
Наверху кто-то прошел, зазвенел посудой, дом был панельный — слышимость абсолютная.
— Сколько времени? — спросил Шубин.
Эля поглядела на ходики, висевшие над столом. Шубин сам увидал: половина восьмого.
— В это время уже машины ездят, — сказала Эля, — люди на работу идут. А мама мне верит и не верит.
— Чего ж не верить, — ответила та. — Многие говорили, что этот завод нас погубит. Детей вывозили. Вы слышали?
— Да, я даже видел.
— Но с них как с гуся вода. А Эля говорит, много народу погибло.
— Да, — сказал Шубин, — многие погибли.
Он посмотрел на Элю. Она встретила его взгляд настороженно, будто таясь.
Уже был другой день, другая жизнь, и он в ней был будто гостем. Да и что скажешь при матери?
Шубин подошел ближе к окну. Улица, на которую оно выходило, была пуста. Вон оттуда, из-за угла дома на той стороне, они пытались перейти улицу и потом спрятались от желтого шара. Он увидел истоптанный снег, там они лежали, боясь поднять головы. А чуть дальше за домом — лавочка, где сидят влюбленные.
— Я пойду, — сказал Шубин.
— Что? — не поняла Эля.
— Я пойду. Сама понимаешь, не сидеть же здесь.
— Я вас, Юрий Сергеевич, никуда не пущу, — сказала Эля, перейдя снова на «вы». — Вы на себя в зеркало посмотрите. Вы же на последнем издыхании.
— Я выспался, — сказал Шубин. — Я больше двух часов проспал.
— Я с вами.
— И не мечтай, — сказала ее мать.
И Шубин как эхо повторил:
— И не мечтай. Ну как же так… — покорилась Эля.
— Я очень прошу вас, — сказал Шубин, — никуда из дома не выходить. У вас четвертый этаж, это спасение. Мы не знаем, кончилось все уже или еще будут последствия.
— Холодно ведь, — сказала мать, — когда затопят?
— Я все узнаю и вернусь, — сказал Шубин.
— Правильно, — сказала мать, — сходите, поглядите и возвращайтесь.
Шубин взял свечу, прошлепал босиком в ванную комнату. Вода не шла, и не могла идти. Он поднял голову, посмотрел в зеркало и увидел себя впервые с вечера. И не сразу узнал, потому что за тридцать девять лет жизни привык к другому человеку.
На него смотрело грязное, обросшее щетиной существо. Волосы его и ресницы опалены, от волос вообще остались какие-то клочья. На виске и щеке — высохшая кровь. И как назло — нет воды.
— Юрий Сергеевич, — сказала из-за двери Эля. — У нас в кастрюле вода осталась. Вам пригодится.
Шубин хотел было с благодарностью согласиться, но сказал:
— Отлей мне в стакан. Неизвестно, когда пустят воду. Надо экономить. Может, целый день придется терпеть… или больше. Ты же понимаешь, что водопровод может быть отравлен.
— Понимаю, — сказала Эля. — Щетку зеленую возьмите, это моя.
Он открыл дверь. Она протянула ему полный стакан.
Он услышал голос матери из кухни.
— В чайнике еще осталось. Смотри, не выплесни.
