«Это сочинение Делакутюра, — докладывал нунций, — так же ошибочно, ущербно и безосновательно, как и его письма […] Но, — предупреждал он, — оно может произвести еще большее впечатление, нежели те письма, на людей малообразованных, на тех, кто нетверд в религиозных материях». Дальше затрагивался вопрос церковной дисциплины, потому что аббату уже запрещали впредь публиковать какие-либо соображения в связи с делом Мортары. «Выпустив эту брошюру, Делакутюр не только пренебрег особыми указаниями и предупреждениями, полученными от курии своего архиепископства […], но и проявил непочтение и явно нарушил распоряжение, сохраняющее силу […], — распоряжение, предписывавшее соблюдать законы церкви, согласно которым ни один представитель духовенства не может публиковать сочинение на религиозные темы, не предоставив его предварительно архиепископу для цензуры».
В завершение этого письма кардиналу Антонелли нунций выразил сомнение в том, что местные церковные власти «отважатся применить к нему суровые меры воздействия». По мнению нунция, парижские церковные власти отличались чрезмерной снисходительностью[201].
Если архиепископ Парижский не горел желанием налагать какие-либо санкции на мятежного аббата, то его вполне можно было простить за это. Почти двумя годами ранее его предшественник, монсеньор Сибур, подверг дисциплинарному взысканию священника, который в своих проповедях выступал против церковного учения (этот ренегат оспаривал доктрину непорочного зачатия Девы Марии). А 3 января 1857 года отец Верже, свято веривший в то, что Бог на его стороне, внезапно приблизился к архиепископу, когда тот проводил церемонию в парижской церкви, и всадил ему в сердце кинжал. Через несколько минут монсеньор Сибур скончался. Когда священника-убийцу допрашивали, тот объяснил, что выразил таким образом свое несогласие с решением архиепископа заткнуть ему рот, хотя, добавил преступник, в его действиях не было мотивов «личной вражды»[202].
В конце декабря пришел ответ от государственного секретаря. Поблагодарив нунция за присланный экземпляр «предосудительной брошюры», он призвал его к действиям. Антонелли, разделявший опасения Саккони, что парижские церковные иерархи окажутся склонны ко всепрощению, попросил его осторожно подтолкнуть местную курию в верном направлении. «Заставьте их осознать неподобающие и возмутительные последствия, какие обычно влекут за собой подобные проступки, если оставлять их безнаказанными»[203].
Едва ли кардинал Антонелли остался доволен тем ответом, который получил в следующем месяце. Должно быть, писал ему Саккони, вы уже с изумлением читали «письмо аббата Делакутюра от четвертого числа сего месяца к
Однако, к счастью для государственного секретаря, голос аббата оставался гласом вопиющего в пустыне. В Италии у Делакутюра не нашлось среди клириков ни одного единомышленника.
Момоло Мортара и его окружение — как евреи, так и знакомые неевреи, от семейного врача Паскуале Сарагони до его приятеля, бывшего судьи Карло Маджи, — все в той или иной степени были порождены Просвещением. Влияние французов, которые оккупировали Эмилию и Романью почти на два десятилетия, оказалось очень стойким. Почти все люди круга Момоло и Марианны верили в силу разума, неизбежность прогресса и равенство всех граждан. А вот представления о том, что надлежащим основанием для власти является не разум и не согласие народа, а традиция, и что мир, как Божье творение, не должен меняться до Второго пришествия, и что неравенство людей предопределено самим Богом, — все эти представления были характерны для старого, архаичного мировоззрения, по сути являясь пережитками Средневековья.
