Эуд, который не мог в темноте видеть, что происходит, понял только, что первый автомобиль трогается, и тоже нажал на газ. Он проехал мимо дома Клемента, вслед за первой машиной выехал на шоссе, обогнал Кенета и поехал впереди, по заранее намеченной дороге. Остановились в условленном месте, там, где встречались до операции.
Клемент не пытался оказать сопротивление. Голова его лежала на коленях Габи. Зеев и Эли запихнули ему в рот кляп и связали ноги и руки. На Клемента надели темные очки, затем положили его на пол и накрыли одеялом. В первую же минуту Кенет сказал ему по-немецки хорошо знакомую каждому эсэсовцу фразу:
– Сиди спокойно, или прикончим!
По дороге Габи снял перчатки и пожал руку Эли, а затем вынул из кармана непонадобившиеся наручники. Теперь можно было оглянуться: вторая машина следовала за ними, затем обогнала их и пошла впереди.
Был выбран путь по варианту «А». У опущенного железнодорожного шлагбаума пришлось остановиться. Там по обе стороны рельсового пути выстроились длинные вереницы. Если бы кто и заглянул в окна машины, в которой везли Клемента, то ничего бы не увидел. Пассажиры вели себя как все вокруг. Ничего не выдавало в них победителей.
Эйхман же неподвижно лежал на полу, слышно было только его тяжелое дыхание.
Сначала пленника хотели усыпить, но врач сказал, что это опасно для его жизни, ведь неизвестно, что он ел или пил до того.
Когда они появились в убежище, часы показывали 20:55. Прошло всего пятьдесят минут с тех пор, как Клемент-Эйхман в последний раз в жизни вышел из автобуса 203-го маршрута.
У ворот «Тиры» их ждал Ицхак. Вел он себя как самый радушный хозяин, принимающий дорогих гостей. Он приветствовал прибывших и распахнул перед ними ворота. Первая машина въехала в гараж, из которого был выход во двор виллы. Ворота гаража закрылись, и Клемента вынесли из автомобиля. Его поставили на ноги и, поддерживая с двух сторон, повели в дом.
Через несколько секунд машина покинула гараж, освобождая место для второй. Первую немедленно отправили в город; если кто-то и видел, что произошло на улице Гарибальди, то наверняка запомнил машину, поэтому ее надо было убрать подальше от виллы. Вторая же машина никогда в здешних краях не бывала. Если бы возникла срочная необходимость перебросить Эйхмана в другое место, то этот автомобиль был бы необходим. На Клемента надели заранее купленную пижаму, положили на железную кровать, прикрепив его ногу наручниками к пружинной сетке.
Оперативники обыскали его основательно. Когда осматривали ему рот, он сказал, что через столько лет после войны не стоит думать, будто он носит с собой ампулы с ядом.
Эйхмана допрашивал Кенет в присутствии Габи, Эли и Эуда. Но прежде его осмотрели, чтобы найти те особые приметы, о которых нам было известно. Начали с подмышек, там у офицеров СС была обычно татуировка – буквенное обозначение группы крови, но у Клемента на месте татуировки обнаружили только небольшой шрам. Нашли рубец на груди, след какой-то травмы.
Сверяясь со списком особых примет Эйхмана, Кенет стал задавать вопросы:
– Какого размера головные уборы вы носите?
– Пятьдесят шестого.
– А одежду?
– Пятидесятого.
– Размер обуви? – Сорок второй.
– Номер членского билета в национал-социалистической партии?
– 889895, – без колебаний ответил Эйхман.
Этих ответов уже было достаточно, чтобы говорить о тождественности Клемента и Эйхмана. Никто, кроме Эйхмана, не мог знать номер его членского билета в партии нацистов, и уж наверняка никто не выпалил бы его с такой быстротой, что называется, автоматически. Но вопросов еще было достаточно, поэтому Кенет продолжал допрос:
– В каком году вы прибыли в Аргентину?
– В 1950-м.
– Как вас зовут?
– Рикардо Клемент.
– Рубец на груди – от автокатастрофы во время мировой войны?
– Да, – ответил Клемент, и дрожь охватила все его тело. Возможно, до него лишь сейчас дошло, что он выдал себя, назвав номер членского билета нацистской партии.
– Так какое же ваше настоящее имя?
– Отто Хенингер.
Кенет не возразил. Некоторое время он просматривал свои записи, взвинчивая паузой нервы пленника. Затем спросил:
– Ваш номер в СС 45326 или 63752?
– Оба.
– Так как же вас зовут на самом деле?
– Адольф Эйхман.
Его сотрясала нервная дрожь. В комнате воцарилась глубокая тишина. Эйхман воспользовался паузой:
– Дайте мне красного вина, немного вина.
Ему пообещали принести вина, и он добавил:
– Когда в машине вы приказали мне молчать, я понял, что меня взяли в плен израильтяне. Я знаю иврит, я учился у раввина Лео Бека. «Брейшит бара элоим эт ашамаим вэ эт гаарец. Шма Исраэл...»
Трудно описать чувство омерзения, охватившее наших парней, когда они услышали эти слова из уст Эйхмана. Они знали, что им запрещено бить арестованного или покончить с ним. Но оставаться с ним в одной комнате было невыносимо. Они встали и вышли.
Когда остальным стало известно, что Клемент признался, словно гора свалилась с их плеч.
Впрочем, времени радоваться не было. Предстояла большая работа: проверить состояние здоровья Эйхмана, уточнить порядок несения караульной службы, убедиться в готовности к чрезвычайной ситуации.
