Кенет – единственный, кто постоянно разговаривал с Эйхманом, спрашивая о его жизни в Аргентине, о том, как ему удалось уйти от возмездия в Европе, обо всем, что с ним произошло после падения гитлеровской империи. Кенет допрашивал преступника вечерами и ночью, потому что днем был занят делами в городе, докладывал мне о результатах очередного допроса и получал указания.
Днем Эйхман спал, а ночью бодрствовал: узник потерял чувство времени.
Сперва Кенет записывал ответы Эйхмана, потом купил магнитофон и писал на ленту.
По моей просьбе Кенет узнал у Эйхмана, как тот оценивает действия своих родных, бывших коллег, работодателей и полиции после его исчезновения. Я не рассчитывал на откровенные ответы, но тогда нам очень нужна была информация о самых опасных наших врагах в Аргентине – тамошних нацистах.
Мы ничего не знали об их отношениях с властями и влиятельными кругами, о предполагаемых связях бывших сообщников по преступлениям. Существует ли какая-либо организация, объединяющая беглых нацистов? Или их ничто не связывает теперь? Я надеялся, что Кенету удастся выведать все это. Если даже Эйхман попытается ввести Кенета в заблуждение, мы сумеем распознать ложь и выявить правду.
После первых отчетов о допросах я понял, что Эйхман даже и не пытался провести нас. К моему удивлению, он ждал от семьи и друзей тех же действий, что и я: вряд ли осмелятся поднять шум, будут сперва искать его у друзей, в больницах, в моргах. На друзей он не возлагал особых надежд. Он был уверен, что они прежде всего постараются спасти свою шкуру. Пока он не хотел назвать имен своих многочисленных приятелей, вообще – военных преступников, которых разыскивали, но говорил о них с откровенным презрением и намекал, что не исключает участия кого-либо из них в нашей операции.
Он пытался убедить Кенета в излишестве предпринимаемых нами мер безопасности – шансы обнаружить его здесь ничтожны. Потом мы поняли, что он говорил всерьез.
Разумеется, он не был солидарен со своими похитителями. Он хорошо понимал, что его ждет, причем предполагал самое худшее, и при малейшей возможности сбежал бы без колебаний. Но рассчитывать на собственные силы, да и на помощь извне, не приходилось. Возможно, он опасался, как бы попытка его вызволить не стоила бы ему жизни. Поэтому, стараясь наладить контакт с нами, он хвалил наше мужество и умение работать. Уже в Израиле, в тюрьме, в минуту откровенности он признался, что процедура похищения произвела на него большое впечатление. «Похищение спланировано и выполнено безукоризненно», – сказал он.
Он боялся, что при любой попытке к бегству или сопротивлению мы, не моргнув глазом, прикончим его. Поэтому старался всячески помогать нам, надеясь продлить свою жизнь хотя бы на несколько недель или месяцев, и с первой же минуты вел себя покорно. Самоуважение, по-видимому, ему было чуждо.
На одном из допросов Кенет спросил Эйхмана, замечал ли он что-либо необычное в последние месяцы. Эйхман рассказал о нескольких подозрительных фактах, похожих на слежку, но только один случай был связан с нами. Остальные лишь свидетельствовали о неотвязном страхе, в котором он жил.
Подозрения Эйхмана вызвал рассказ соседки о людях, которые приехали откуда-то и собирались покупать участки для строительства завода вблизи его дома в Сан-Фернандо. Поскольку в округе не было ни водопровода, ни электролиний, то Эйхман не поверил в строительство завода и решил, что расспросы связаны с ним. Почему же он не скрылся? Наверное, после стольких лет напрасных страхов он не поверил конкретной опасности. Да и мыслимо ли по любому поводу срываться с места, менять документы, облик и работу.
На одном из допросов Кенет спросил, почему в ту памятную ночь Эйхман назвался Отто Хенингером?
– Так меня звали более четырех лет, – ответил Эйхман.
– Где же?
– В Германии, в Кельнбахе. До переезда в Аргентину я работал там в лесах.
– Как вы попали туда?
– Сразу после американского лагеря для военнопленных в Обердахштеттене.
– Американцы освободили вас?
– Нет, я сбежал.
– Они знали, кто вы?
– Нет.
– В лагере вы тоже выдавали себя за Отто Хенингера?
– Нет, там я был Отто Экманом.
– Странный выбор, ведь Экман похоже на Эйхман.
– Да, я намеренно выбрал это имя. Боялся, что меня могут узнать старые знакомые, и если они обратятся ко мне: «Эйхман», то для американцев это прозвучит, как «Экман».
– А что вы рассказали американцам о вашей службе в дни войны?
– Я сказал, что служил лейтенантом в двадцать второй кавалерийской дивизии СС.
– Вас, офицера СС, не допрашивали о прошлом?
– Я говорил, что служил в боевых войсках СС. Американцев же интересовали бывшие гестаповцы.
– Тогда зачем же вы признались, что работали в СС?
– Из-за татуировки под мышкой.
– Когда вы ее уничтожили?
– Я пытался избавиться от нее перед тем, как сбежать из лагеря. Остальные пленные помогали мне, но нам не удалось уничтожить татуировку полностью.
– Сколько времени вы находились в лагере?
– Около шести месяцев.
– Там еще были люди из вашего отдела?
– Да, мой адьютант Айниш.
– Вас взяли в плен вместе?
– Да.
– Где?
– Неподалеку от Ульма.
