Через Кенета я предложил Эйхману письменно подтвердить согласие на переправку в Израиль и участие в процессе. Конечно, такой документ не будет иметь какого-либо юридического значения, если возникнет вопрос, вправе ли Израиль предавать суду того, кто был доставлен в страну столь необычным способом. Этот документ имел значение только с моральной точки зрения.
Эйхман согласился предстать перед судом и держать ответ за участие в преступлениях нацизма, но требовал, чтобы его судили в Германии, в стране его подданства. Когда ему объяснили, что это исключено, он попросил устроить суд на Родине – в Австрии. Но и этот вариант не подлежал обсуждению. Только Израиль, где живет большинство уцелевших узников концлагерей – свидетелей по его делу – может вынести приговор Эйхману. Я обещал ему, что суд будет справедливым и состоится в полном соответствии с законами, а подсудимый получит право защищать себя всеми законными средствами через адвокатов.
После долгих переговоров Эйхман попросил двадцать четыре часа на размышление. Мы согласились.
Должен отметить, что мы не собирались принуждать Эйхмана, мы хотели получить от него добровольное заявление.
В тот вечер все участники операции были гостями Дины за праздничным столом. «Если все пойдет по плану, то операция завершится через пять дней», – сказал я. Настроение у всех сразу улучшилось, особенно у Эли, который весь вечер, не переставая, веселил нас.
Но несколько слов, оброненных за столом Габи, удивили меня. Оказывается, мы невольно нанесли тяжелый удар по безвинным: ведь жена и дети Эйхмана остались без кормильца. Габи считал, что палача надо наказать по всей строгости закона, но в отношении его семьи долг еврейского народа выказать великодушие и взять на себя заботу о ней.
Я возражал Габи: если бы в мировой практике и был принят такой критерий, то он относился бы прежде всего к семьям уголовников, но я не знаю такой страны, где был бы принят такой порядок. К тому же мы не знаем, в какой мере Вера Эйхман причастна к преступлениям нацизма и собственного мужа – конечно, ей было известно о существовании лагерей смерти и роли Адольфа в «окончательном решении еврейского вопроса». Мы не трогали ни ее, ни ее детей и впредь не намерены это делать. Но отсюда до материальной поддержки семьи Эйхмана – «дистанция огромного размера». Разве палач Эйхман и его подчиненные заботились о родственниках своих жертв?
Габи не так-то просто уступал, спор затянулся. А я гордился им, хотя резко и недвусмысленно отклонил его идею. Это была прекрасная характеристика нашего народа и нашей службы безопасности: руководитель группы, измотанный до предела, не переставал размышлять о нравственности и справедливости.
Так мы сидели и беседовали на маленькой вилле в Аргентине, в одной из комнат которой в тот час спал человек, повинный в смерти миллионов. Мало-помалу напряжение в доме разрядилось и временами казалось, что мы вовсе не за тысячи километров от дома и не в убежище-тюрьме.
Прежде чем покинуть «Тиру», я дал Габи новые указания на случай чрезвычайных обстоятельств. Мои прежние инструкции об охране Эйхмана и правилах безопасности безукоризненно выполнены. А были они таковы.
Всеми возможными путями исключить побег или самоубийство пленника. Врачу строжайше следить за здоровьем Эйхмана, чтобы ничего не случилось во время его переброски в Израиль. Соседи не должны заметить, что на вилле много народу. Для внешнего мира здесь живут лишь супружеская пара – съемщики виллы, а также редкие их гости. В доме разговаривать только шепотом, покидать его только для неотложных дел, и то в темноте, принимая особые меры предосторожности. Наши запасные дома держать в постоянной готовности принять пленника и охрану. Если на вилле «Тира» или в другом нашем убежище появятся полицейские или представители иного официального ведомства, дом немедленно покидают все, а Эйхмана и его телохранителя переводят в тайник. Если выяснится, что визит блюстителей закона не случаен, их надо под любым убедительным предлогом увести на время или запутать, чтобы дать возможность двум охранникам эвакуировать Эйхмана через запасный выход. Остальные уйдут по одному, сообразно обстоятельствам. Все будут действовать так, чтобы дать возможность выполнить главное: эвакуировать Эйхмана, пусть даже это будет связано с крайним риском для группы, которая должна задержать или устранить преследователей.
Если обитатели убежища будут застигнуты полицейскими врасплох или на них обрушится большая сила и не будет возможности вывести Эйхмана, то оперативники должны сделать все, чтобы вырваться из облавы и убежать. Те же, кто останутся на месте, откроются полиции, объяснят, кто их пленник, расскажут о тяжкой ответственности тех, кто помогает ему скрыться, и потребуют встречи с представителями власти – полицейской или гражданской – на самом высоком уровне.
